Фантасмагория. Щит

— Это? Да этот, как его... сумасшедший один... Захарович... м-м... Петр, кажется. Петр Захарович. Фамилию запамятовал, — длинное шишковатое лицо Федора Ивановича исказила страдальческая гримаса.

— А-а, — разочарованно протянул Михаил Яковлевич. — Снова пришел?

— Снова. Спаситель человечества. Какие-то рисунки приносил.

Валентин Николаевич угодливо поддержал многозначительную паузу, соглашаясь с Михаилом Яковлевичем и Федором Ивановичем, что спасителей человечества много, а журнал "Приключения и жизнь" один, и это Фирма. Мышами запахло сильнее.

Потом пошел пустой разговор как бы на разных языках. Михаил Яковлевич расхваливал недюжинный талант Валентина Николаевича, но сожалел, что обстоятельства сложились таким образом, что рукописи его ну никак не могут быть опубликованы в ближайшее время. У журнала есть обязательства продолжить начатые ранее серии статей. Оставить рукописи? Лучше не надо — вдруг затеряются? Пусть Валентин Николаевич еще поработает над ними. Отшлифует язык. Придумает неожиданные развязки, красивые ходы... Валентин Николаевич убито повторял, что и так долго отрабатывал тексты, не представляет, что и как можно улучшить, вот ежели его напечатают, тогда с новой силой он... Слова одни, но с противоположной причинно-следственной связью. Разве можно прийти к одному знаменателю? В общем, облагородился Валентин Николаевич елеем лестных замечаний, получил приглашение обязательно приносить новые произведения, желательно — крупной формы, собрал бумаги в портфель и пошел прочь.

Мелькнула где-то на границе поля зрения зловещая тень. Смоляные волосы, черный бархатный сюртук. Валентин Николаевич не повернул головы. Не до того.

Улица встретила привычным гулом машин и ароматным весенним ветром. Жизнь прекрасна несмотря ни на что. На работу он должен к шестнадцати — назначено какое-то собрание. Время есть, можно прогуляться.

Валентин Николаевич не спеша двинулся к метро. Ну что им надо!? Такую галиматью печатают — уши вянут, а его рассказы, выпестованные глубокими ночами, прочувственные во снах, так и не видят света. Чего ему не хватает? Малость, миллиметр до планки — и он вновь почувствует к себе уважение. Существование — наконец-то! — наполнится смыслом...

От отворота воротника дохнуло прилипшим запахом кислой капусты и мышей. Непроизвольно сморщившись, он чуть было не столкнулся с милиционером. Отпрянул, изумленный. Опять какой-то митинг будет. Бравые ребятки хлопочут в загончике, образованном молчаливыми стражами общественного порядка. То ли анархисты, то ли экологисты, но на всякий случай держаться от них нужно подальше.

У самого входа в метро — двое. Видимо, ругающихся. У одного черные волосы, нос — словно клюв хищной птицы. Второй, с милым венчиком вьющихся волос, уже знаком. Захарович... да, Петр Захарович, спаситель человечества и возмутитель спокойствия. Вновь чем-то недоволен.

На мгновение Валентин Николаевич опустил взгляд, и пара впереди распалась. Петр Захарович остался один и, чуть помедлив, задорно встряхнулся и начал спускаться.

Внизу привычное столпотворение. Торговля цветами, парфюмерией, экзотичными заморскими фруктами и сушеными грибами. Тут же лотки красочных книг по изумляющим ценам. Ухоженные девицы, красуясь, сбывают независимую прессу.

Сгруппировавшись, Валентин Николаевич поймал течение потока человеческих тел к стеклянным дверям метро, вошел было внутрь, но забарахтался на стрежне, выплывая назад. Наступил на чью-то ногу, схлопотав дежурное нецензурное определение. Человеку плохо, нужно помочь.

— Что с вами? Вызвать скорую?

Петр Захарович — а это был именно он, бледный, с хрипом рвущий дешевый галстук с шеи — бессильно прислонился, сложившись пополам, к грязной липкой стене.

— Тише, вы! Видите — человеку плохо. Кто-нибудь, вызовите скорую.

Этого "кто-нибудь", естественно, не оказалось. Валентин Николаевич усадил обмякшее тело на оплеванный цементный пол. Прорвался с боем к ближайшему телефонному аппарату. Вызвал скорую, бестолково объясняя где находится. Вернулся. Наклонился — Петр Захарович что-то говорил. Разобрать почти невозможно.

— Обложили, гады... И этот, кафтан с ними... Только деньги делать умеет. Остальное губит. В мутной водице... ловится лучше...

— Вы лучше помолчите. Сейчас скорая приедет.

— Не поможет врач... Мешаю им. Как Макровцев... Убрать меня хотят... Сатанинское ястребье... Губят...

Губы у Петра Захаровича стремительно синели.

— Сидите молча.

— Всю жизнь молчал...

Наконец-то появились решительные люди в белых халатах. Они работали. Зрачки. Пульс. Носилки. Короткий хрык — и машина с красной полосой нырнула в бензиновую реку, мгновенно затерявшись в беспокойном рое себе подобных. Валентин Николаевич ощутил себя на тротуаре, прижимающим к груди чужой портфель. Его собственный уехал вместе с Петром Захаровичем.

Замельтешил Валентин Николаевич, не зная на что решиться. В чувство его привел болезненный толчок в спину, и мимо вальяжной походкой настоящего хозяина жизни променажировал молодой человек. В варенке, в мочке уха — черный шарик наушника плеера.

2. Догнать машину скорой помощи Валентину Николаевичу, естественно, не удалось.

Все один к одному. Не везет, так уж до конца.

Завтра у него свободный день. Придется посвятить поискам Петра Захаровича. А сейчас — боже мой! — он опаздывает на собрание.

Когда Валентин Николаевич, запыхавшись, вбежал в зал, часы показывали четверть пятого. Собрание должно было бы начаться, но народу было маловато. Глеб Иванович, заняв председательское место, бегло просматривал бумаги, время от времени бросая испепеляющие взгляды в зал. Потихоньку, крадучись, подтягивались опаздывающие.

— Поредели-поредели наши ряды, — наконец обратился Глеб Иванович к собравшимся. Благородный лоб его покрылся морщинами недоумения. — Вроде бы не сообщали о новой эпидемии чумы.

Впереди сидящие, мгновенно оценив сказанное как тонкую шутку, отозвались нестройным гулом.

— Неужели естественная убыль?

— Архив по ошибке ориентировали на пять... — уловил Валентин Николаевич ответную реакцию собравшихся.

— На пять? — Глеб Николаевич недоверчиво взглянул на часы. — Нет, сорок минут мы ждать не можем. Пусть до отсутствующих доведут, как сказать, в рабочем порядке. Обязательно, Агнесса Федоровна. И под роспись. Один экземплярчик списка оповещенных принесите мне. Для учета при распределении премии.

Агнесса Федоровна, вскочив, заверила, что начальствующее указание будет неукоснительно выполнено.

— Начнем, пожалуй. Прошу внимания...

— Что за причина? — поинтересовался Валентин Николаевич у сидевших впереди него. Он, собственно, не ждал ответа. К его удивлению, Вера Алексеевна обернулась и доброжелательно — что совсем удивительно — зашептала:

— Торбеев передал сводку по жилью кому-то из комиссии горсовета. Ни у кого не спросил разрешения, никого не предупредил. Какой скандал!

— ... я не буду обстоятельно комментировать произошедшее. Не буду говорить об этической стороне поступка товарища Торбеева, — тем временем постепенно накалялся Глеб Иванович. — Абсолютная недопустимость его деяния ясна каждому, кто имеет элементарные представления о морали, чести и долге работника советского учреждения. Совершенно очевидно, что речь идет о грубейшем нарушении товарищем Торбеевым должностных прав и обязанностей. Потенциальная тяжесть последствий его поступка не поддается оценке.

Глеб Иванович закашлялся. Ему услужливо поднесли кружку с дымящимся чаем. Он снисходительно принял. С осторожностью, подув, отпил, прочистил горло.

— Я скажу только одно. Как вы все знаете, товарищ Торбеев по собственному почину передал неконтролируемым людям служебную информацию. Этот поступок по закону влечет, к сожалению, всего лишь административную ответственность. Наше решение: незамедлительное увольнение. Торбеев с сегодняшнего дня лишен пропуска, освобожден от своих обязанностей и вообще стал для нас абсолютно чужим человеком. Прошу всех учесть это обстоятельство. Я, например, считаю, что гражданин Торбеев мне лично вообще не знаком, и при встрече с ним я не смогу даже поздороваться. Вам все ясно? У нас здоровый, сплоченный коллектив. Мы всегда выступали как единое целое. У нас всегда по всем вопросам было полное единодушие. Я надеюсь, что такое положение сохранится и впредь. Кто не согласен со мной — прошу, пока еще есть время и не совершен проступок, наказуемый, быть может, в уголовном порядке, заявление мне на стол. По собственному желанию. Есть таковые?

Тишина в зале. Как мне здесь надоело, подумал Валентин Николаевич. Может, и в самом деле уйти? Денег почти не платят. Квартиру уже получил. Не вечно же внештатным сотрудником разбирать письма звереющих от безделья пенсионеров, не понимающих, что ни одно письмо никогда ничего не решало. Чтоб добиться своего, надо лично пробраться в кабинет начальства и взять его за горло.

— ... прошу понять меня правильно, — меж тем вещал Глеб Иванович, — я никого не призываю к бойкоту городского совета. Мы должны тесно и плодотворно сотрудничать. Особенно в наше непростое время, когда происходит глубокое реформирование всей властной архитектуры. Мы представляем исполнительную власть и формально подчинены им, власти представительной. Это так. Но в первую очередь от нас, а не от них, зависит быт советских людей. Стабильность и благополучие всей городской жизни. Мы профессионалы, занимаемся своим делом не один год. Там же, на кого ни взгляни — новое лицо, выскочившее неизвестно откуда как черт из табакерки. Сегодня он здесь, а завтра где-нибудь далече — в Америке там, или еще где. Среди них есть рецидивисты и прочие отщепенцы общества. Они умеют только говорить. Мы же должны работать и работать.

Глеб Иванович снова закашлялся. Отпил глоток уже, видимо, остывшего чая и, назидательно подняв указательный палец, с чувством сказал:

— Еще раз. Прошу запомнить: грамотно распорядиться служебной информацией может только тот ответственный работник, кто облечен соответствующим правом. И никто — я повторяю — никто иной.

Ситуация — ясней некуда. После последних выборов горсовета там оказалось много бесквартирных говорунов. Сашка Торбеев передал, а скорее всего — продал за приличную сумму кому-то из избранников народа список свободных выморочных квартир. Тем самым Глеб Иванович лишился мощного инструмента влияния на городскую власть. Вот в бешенстве и мечет икру.

Уйти? Но куда идти-то?

Когда-то его называли перспективным специалистом в области теории оптимального управления. Ныне тот хрупкий росток, что он вырастил при окончании института, усилиями нескольких докторов и кандидатов физико-математических наук превратился в огромный баобаб. И он не может понять, откуда и почему растут отдельные, потенциально плодотворные ветви. А чтоб что-то добавить от себя — и речи быть не может. Отстал он, раз и навсегда. Нечего ему в науке делать.

Так что, запереться в четырех стенах и медленно загнивать? Смириться, что ты пенсионер, что жизнь прожита... Вот если б напечатали хотя бы один его рассказ, вот если б прорваться в число счастливчиков, чьи имена и фамилии мелькают на книжных развалах... Горы б своротил. Не старый ведь еще, только пятьдесят в этом году исполняется.

Валентин Николаевич не стал поддерживать воркотню, осуждающую презренного отступника Торбеева, и как только собрание объявили закрытым, метнулся в гардероб.

На улице опять митинг. Судя по озлобленным лицам милиционеров, несанкционированный. Слегка помятый, прижимая к груди чужой портфель, он добрался до остановки автобуса. Повезло — простояв чуть более десяти минут, поехал домой.

3. Настроение хуже некуда. Валентин Николаевич достал бутылку, плеснул полстакана. Выпил не закусывая. Утром, помнится, он мечтал сделать это победителем, сейчас же — как побитый пес. Выловил разварившиеся пельмени и не скупясь полил их своим фирменным соусом — взбитым майонезом с горчицей. Заварил свежий чай. Вот так. Печали следует лечить водкой и обильной едой.

Когда он, вымыв посуду, прошел в комнату, чувствовал себя значительно лучше. Шут с ними, с неприятностями. Будет день, будут и заботы. А сейчас время отдохнуть.

Его ждало интересное занятие, в котором он не хотел признаться даже себе самому: посмотреть, что в портфеле Петра Захаровича. Оправдание железобетонное — он должен больше узнать о хозяине портфеля, чтобы вернуть его имущество.

Любопытство может быть большим свинством. Неэтично копаться в чужих вещах. Но он же собирается стать писателем. Он обязан глубоко знать жизнь. Знать, чем живут и дышат его современники. Должен расширить круг общения, в котором варился до последнего времени. Чужого ему не надо, ничего он не возьмет. Положит обратно в том же порядке, как и лежало. Только осмотрит, и никогда никому ничего не расскажет о том, что видел. Если что окажется особо интересным и необычным — запомнит, чтобы при случае описать. Но так, чтобы никто не догадался об источнике его знаний.

Валентин Николаевич взгромоздил портфель на стол, отодвинув в сторону стопку давно прочитанных журналов. Расстегнул.

Бумаги. Одни пожелтевшие от старости, другие поновее, но все истончены от многих касаний, покрыты беспорядочными непонятными записями на нескольких языках. Среди них скрепленная ржавой булавкой стопка стандартных листов с бледным текстом, отпечатанным на старой машинке. Статья "П. З. Совинов Что мы знаем о цивилизациях Южной Америки?". Что знаем? Мало знаем. Хорошо, почитаем. Но потом, если руки дойдут.

Так, фамилия Петра Захаровича, по всей видимости, Совинов. Довольно редкая, надо признать.

А записи сделаны в основном по-русски и по латыни, изредка попадаются, вероятно, английские предложения и отдельные слова. Скорее всего, это какие-то лабораторные заметки — не рукописи, вобравшие благостные муки создания. Без представления о предмете исследований вряд ли можно будет распознать, о чем речь. Жаль.

Еще в портфеле оказался маленький, на один стакан, термос и полиэтиленовый пакет с хлебными крошками. Оказывается, Петр Захарович носил с собой перекус. Вполне разумно, учитывая теперешнюю чехарду с ценами и пунктами питания.

На самом дне портфеля — внимание! — холщовый мешочек. Тяжелый. Как интересно! Дрожащими от возбуждения руками Валентин Николаевич положил находку на стол, расслабил тесемку, стягивающую горловину мешочка. Внутри какие-то свертки. Так, что это?

Четыре тяжелых металлических пластины, каждая обернута куском холщовой ткани. На кусочках ткани полустертые надписи. Можно различить: "тело", "психика", "управление". На четвертом, обертывающем самую толстую пластину, красовался знак вопроса.

Валентин Николаевич развернул сверток с надписью "тело" и взял в руки пластину. Осмотрел. Сплав какой-то странный. Очень твердый. Тяжелый. Теплый. Приятный на ощупь. Будто прилепляющийся к рукам. На одной поверхности пластины выгравирован сложный рисунок, притягивающий взгляд.

Разглядывание замысловатых виньеток было прервано настойчивым звонком. Глянув на часы, Валентин Николаевич ужаснулся: оказывается, он просидел над пластиной более часа. Кто рвется к нему? Неужели Гена пришел? Давно ведь обещал навестить. А тут так некстати разложено чужое имущество. Какой непедагогичный пример! Валентин Николаевич заметался, стыдясь содеянного. Запихнул пустой портфель подальше под стол. Сверху на бумаги навалил ворох газет и бросился к дверям.