2036-2040. Управляемый хаос

Формально Дельси и Хорхе Родригесы продолжают числиться в дипломатических протоколах как руководители Венесуэлы. Но их юрисдикция не распространяется дальше нескольких кварталов в восточной части Каракаса.

Территория Венесуэлы разделена на три зоны.

Штаты Тачира, Сулия и Мерида фактически присоединились к Колумбии, контроль над территорией перешел к структурам, которые официальные лица в Боготе называют "вооруженными экономическими операторами". Речь идет о приграничных кланах, десятилетиями контролирующих производство и контрабанду кокаина.

Колумбийское правительство не проводило военных операций на этих землях. Как пояснил источник в министерстве обороны Колумбии, "невозможно удерживать 2200 км границы, через которую проходит миллион беженцев". В Боготе предпочли закрыть глаза на то, что на той стороне больше нет центральной власти. Любые структуры, способные поддерживать минимальный порядок и сдерживать потоки мигрантов, рассматриваются как меньшее зло. Строго говоря, на этой стороне границы центральной власти тоже немного.

В штатах Боливар и Амасонас, где сосредоточены основные запасы золота и колтана (руда ниобия и тантала), власть принадлежит горнодобывающим кооперативам, официально независимым. Они объявили о создании Гвианской республики, которую не признает ни одна страна мира.

— Там нет государства в вестфальском смысле, — говорит эксперт из Международной кризисной группы. — Есть полевые командиры, контролирующие доступ к воде, продовольствию и минералам. Они могут называть себя как угодно, но налоги там собирают люди с автоматами, и эти налоги идут не на школы или больницы.

На спутниковых снимках видна активность тяжелой техники на месторождениях. Регулярного сообщения с центральной Венесуэлой нет.

Северное побережье, включая Каракас, Валенсию и Маракай, находится в состоянии гуманитарной катастрофы. Отключение ГЭС "Гури" в мае привело к полному коллапсу водоснабжения и канализации. В июне правительство в Каракасе пыталось мобилизовать остатки армии, но большинство гарнизонов проигнорировали приказы, солдаты разошлись по домам, прихватив с собой оружие. Многие из них влились в местные группировки самообороны или криминальные структуры.

ООН и МККК пытаются поддерживать распределение продовольствия в отдельных районах столицы, но никто не может гарантировать безопасность сотрудников. На прошлой неделе были захвачены два грузовика с гуманитарной помощью на подъезде к Ла-Гуайре.

Реакция внешних игроков остается сдержанной.

Бразилия развернула армейские кордоны вдоль северной границы и создает лагеря для беженцев в штате Рорайма. По оценкам бразильских властей, с начала года границу пересекли не менее 400 тысяч человек, но точных данных нет, большинство прибывает без документов.

Американский госдеп не проявляет интереса к стабилизации обстановке в Венесуэле, ограничивается заявлениями, что они "внимательно следят за ситуацией". Вопрос о военной или финансовой интервенции не стоит.

Совет безопасности ООН провел заседание по Венесуэле 10 августа. Страны-участницы не пришли к консенсусу, дипломатический источник в Нью-Йорке охарактеризовал обсуждение как "ритуальное".

Точных данных о численности населения на территории бывшей Венесуэлы нет, оценки разнятся от 12 до 18 миллионов человек. Эмиграция и избыточная смертность в период второй пандемии уменьшили его за двадцать лет примерно вдвое.

В зонах, не контролируемых гуманитарными организациями, отсутствуют школы, суды, больницы, загсы. Дети, родившиеся после 2030 года, как правило, не имеют документов, удостоверяющих личность.

В Каракасе еще работает комитет, который называет себя правительством. В соседней Колумбии существует группа бывших министров, называющая себя правительством в изгнании. Международное сообщество продолжает контактировать с обеими структурами для решения гуманитарных вопросов, но не возлагает на них надежд по восстановлению государства.

В целом Венесуэла перестала быть действующим субъектом международного права и стала территорией, где единственным законом остается сила.

Спустя пятнадцать лет после COVID-19 и девять лет после COVID-27 мир оказался в парадоксальной ситуации — мы умеем секвенировать геном вируса за сутки, но понятия не имеем, что циркулирует в соседнем регионе. Глобальная архитектура здравоохранения тихо рассыпалась на части.

В Женеве здание штаб-квартиры ВОЗ по-прежнему открыто, там работают люди, проходят конференции и публикуются отчеты. Но когда в марте этого года в Момбасе вспыхнула лихорадка неизвестной этиологии, потребовалось три недели, чтобы идентифицировать возбудителя, и еще две, чтобы понять, что аналогичные случаи уже фиксировались в Бангладеш тремя месяцами ранее.

— Мы живем в мире медицинского изоляционизма, — говорит доктор Амината Диалло, бывший советник ВОЗ, ныне работающая в неправительственной организации "Врачи без границ". — Формально всемирная ассамблея здравоохранения собирается ежегодно. Но реальные решения принимаются в Вашингтоне и Пекине, а в Женеву привозят уже готовые протоколы, которые не подлежат обсуждению.

К 2036 году глобальный ландшафт здравоохранения утратил целостность. Вместо единой системы мониторинга сформировались два полюса и множество периферийных зон, где международные организации работают как гуманитарные миссии, а не как партнеры.

Северная Америка консолидировалась вокруг обновленного Центра по контролю заболеваний (CDC) в Атланте. Канада и Мексика интегрированы в систему эпиднадзора, но на вторых ролях, все стандарты утверждают в Атланте. Европа сохранила единое Европейское агентство по биобезопасности, но его директивы носят рамочный характер. Три кластера внутри ЕС чаще координируются через двусторонние соглашения, чем через брюссельские структуры.

Китай построил собственную систему "Здоровый Шелковый путь", к ней присоединились страны БРИКС+ и часть АСЕАН в обмен на доступ к китайским вакцинам и базам данных. Условия членства непубличны, источники в отрасли говорят, что Пекин требует эксклюзивного доступа к данным о циркуляции вирусов на территории стран-партнеров.

— Это похоже на бартер: мы даем вам вакцины, вы отдаете нам свои биологические образцы, — поясняет профессор Лондонской школы гигиены и тропической медицины Мартин Фрост. — С точки зрения национальной безопасности Китая это логично. С точки зрения глобального здравоохранения это катастрофа, потому что эти данные больше не поступают в общие базы.

Африка южнее Сахары остается самой уязвимой зоной. Африканский центр по контролю заболеваний (Africa CDC) при поддержке западных фондов и Индии пытается выстроить общеафриканскую систему, но бюджет центра сопоставим с бюджетом одного европейского госпиталя. Большинство стран континента вынуждены лавировать между донорами, что создает лоскутную систему мониторинга.

— В прошлом году у нас была вспышка кори в трех странах одновременно, — рассказывает координатор программ ЮНИСЕФ в Западной Африке (имя не указывается по просьбе собеседника). — Пока мы собирали деньги на вакцины, вирус убил полторы тысячи детей.

Масштаб последствий начинают осознавать только сейчас. По оценкам Института метрик и оценки здоровья (IHME), за последние пять лет смертность от инфекций в развивающихся странах выросла на 60-80%. Доктор Диалло комментирует:

— Когда у вас нет доступа к глобальному мониторингу, вы пропускаете начало вспышки. Когда у вас нет гарантированных поставок вакцин, вы проигрываете гонку с вирусом. Разрыв в ожидаемой продолжительности жизни между богатыми и бедными странами сегодня достигает 23 лет. Пятнадцать лет назад было 17.

Особую тревогу экспертов вызывает ситуация с обменом данными о новых патогенах. В 2034 году международное сообщество потратило месяцы на идентификацию вируса, вызвавшего локальную эпидемию пневмонии в странах Персидского залива, потому что Катар и ОАЭ, формально не входящие ни в один блок, предпочли вести переговоры с каждым потенциальным партнером отдельно.

— Вместо того чтобы сбросить ДНК-последовательность вируса в открытую базу данных, они пытались продать к ней доступ, — говорит Фрост. — Этот прецедент создал опасную норму, данные стали товаром.

Отдельным фактором нестабильности стали события 2032-2034 годов в США, в течение которых федеральные агентства, включая Министерство здравоохранения и CDC, получали от двух конкурирующих администраций противоречивые указания.

— Мы тогда работали в ручном режиме, — вспоминает бывший сотрудник CDC, пожелавший остаться неназванным. — Часть программ заморозили, с международными партнерами на техническом уровне общались нормально, но любые политические обязательства зависали. Нам повезло, что в те годы не случилось крупной вспышки.

Выход из кризиса позволил восстановить управляемость, но ослабление американского влияния в глобальном здравоохранении стало фактом. Китай и Европа за эти полтора года окончательно закрепили свои стандарты как региональные.

На этом фоне происходит постепенная трансформация частного сектора. Рынок биотехнологий и цифрового здравоохранения консолидируется — Aegis, Atlas и Nexus контролируют большую часть облачных платформ для хранения медицинских данных и логистики поставок.

— Это не монополия в чистом виде, но олигополия с очень сильной связкой с правительствами, — комментирует аналитик по технологическим рынкам, пожелавший остаться неназванным.

Что дальше?

Эпидемиологи предупреждают: вопрос не в том, случится ли новая пандемия, а в том, застанет ли она мир в нынешнем фрагментированном состоянии.

— Представьте, что новый вирус с высокой летальностью возникает в регионе, который не входит ни в один блок, — говорит Фрост. — Пока будут идти переговоры о том, кто платит за образцы и кто имеет право на данные, пройдут критические недели. Мы уже видели это на примере Эболы в 2014.

ВОЗ в текущем виде, по мнению большинства опрошенных экспертов, неспособна разрешить этот кризис. Организация сохраняет мандат, но не имеет рычагов влияния. Попытки реформировать ее в 2020-х провалились именно потому, что крупные игроки не хотели передавать наднациональным органам реальные полномочия.

— Мы создали мир, в котором каждый сам за себя, — резюмирует доктор Диалло. — Но с вирусами так нельзя, надо действовать вместе.

Ровно год назад, в ночь с 14 на 15 апреля 2036 года, 12 миллиардов ежегодных посещений превратились в ноль. Крупнейшая культурная метавселенная, виртуальный Лувр, вмещавший цифровые копии экспонатов не только Лувра, но и других музеев мира, перестала существовать. Сегодня последствия этой кибератаки окончательно оформились в новую реальность.

— Мы вернулись в 1980-е, — говорит Жан-Пьер Лефевр, директор по коммуникациям Лувра. — Вернулись живые очереди, среднее время ожидания входа в зал с Моной Лизой более трех часов. Раньше 90% посетителей смотрели ее в виртуальном пространстве, теперь все хотят увидеть оригинал.

Парадокс — уничтожение виртуальной копии вызвало беспрецедентный рост интереса к оригиналам. Туристическая индустрия Парижа фиксирует рекордный наплыв посетителей при том, что сам музей переживает не лучшие времена, его финансовое положение остается сложным, бюджет сократился на 30%. Страховые выплаты покрыли лишь четверть убытков, а виртуальные билеты, составлявшие ранее половину доходов, больше не продаются. 180 сотрудников, занятых в цифровых проектах, уволены. Сейчас музей ведет переговоры с корпорацией Aegis, IT-гигант готов частично профинансировать работу в обмен на эксклюзивные права на коммерческое использование будущей виртуальной коллекции.

— Это обсуждается болезненно, — признается источник в совете попечителей. — Но выбора у нас нет. Либо мы отдадим культуру корпорациям, либо она просто исчезнет.

Заседание ЮНЕСКО, созванное через неделю после атаки, обнажило трещину, которая за год превратилась в разлом. 43 страны, преимущественно из Африки и Азии, покинули организацию, бюджет сократился втрое.

— Организация строилась на идее универсальных ценностей, — комментирует политолог из Университета Найроби Самуэль Очиенг. — Но к 2030-м стало очевидно, что для половины мира универсальность заканчивается там, где начинаются голод и жажда. Вы не можете требовать платить за сохранение виртуальных картинок, когда дети умирают от обезвоживания.

За прошедший год в регионе Сахеля введены в строй 47 новых водозаборных скважин, около 120 тысяч сельских жителей получили доступ к чистой воде. Годовой взнос Чада в ЮНЕСКО был равен стоимости трех скважин.

— Для нас это вопрос не идеологии, а арифметики, — объясняет координатор программы в Нджамене. — Один ребенок, не умерший от жажды, стоит дороже любого музея. Простите за цинизм, но это реальность, в которой мы живем.

Мы живем в мире, где понятие "богатство" снова привязано к земле, руде и способности удержаться внутри работающей логистической цепочки. Я провел три месяца, пытаясь понять, кто теперь считается богатым и чего на самом деле стоят их деньги.

Хуан Карлос Мендес встречает меня на крыльце дома, построенного его дедом в 1978 году. Дом недавно облицован камнем, во дворе тент над новым пикапом Toyota. Вертолета нет. На вопрос о вертолете Мендес смеется:

— Зачем мне вертолет? У меня всего лишь 3000 гектаров, я их на пикапе за день объеду. В прошлом году купил дрон для опрыскивания, вот это реально помогло.

История Мендеса типична для аргентинской Пампы. В 2025 он взял кредит в долларах в Banco Galicia на покупку техники. В 2029, когда начались первые перебои с долларовой ликвидностью, он был должен около 280 тысяч. В 2033 банк списал большую часть долга.

— Мне никто ничего не простил, — уточняет Мендес. — Просто перестало существовать то, чем я должен был платить. Доллар ушел из расчетов, а в песо мой долг превратился в бессмысленную цифру.

В 2034 к нему вышли представители Cofco, китайской государственной торговой корпорации, предложили семена ГМ-сои, устойчивой к засухе. Расчет в юанях по ценам Шанхайской биржи.

— У меня есть счет в китайском банке, — говорит Мендес. — Там сейчас 4.2 миллиона в юанях, по старому курсу это было бы под миллион долларов. Но я не знаю, как их оттуда вытащить. Точнее, знаю, но тогда я потеряю контракт.

На юани Мендес может купить китайскую технику, заказать запчасти, оплатить логистику. Но купить недвижимость в Уругвае или отправить ребенка учиться в Испанию на эти деньги нельзя. Западные банки не принимают юани без двойной верификации, которую китайская сторона не дает.

— Пока соя нужна Китаю, я богат, — Мендес обводит рукой поле, уходящее за горизонт. — В позапрошлом году у них был неурожай в собственных провинциях, они закупили все, что могли, а в этом году прогноз нормальный, цены упали на 12%. Мой доход тоже упал на 12%, я ничего не могу с этим поделать.

В сейфе дома у Мендеса лежат 40 тысяч долларов наличными, остатки старых времен.

— На случай если придется что-нибудь покупать в Бразилии или Парагвае, — объясняет он. — Там доллар еще ходит, по серому курсу. Кстати, недавно бразильцы начали принимать юани в приграничных городах. Посмотрим.