Канун трагедии А.О. Чубарьян

В то же время можно констатировать, что в указанных трудах не было введено в научный оборот каких-либо серьез­ных новых массивов документов, касающихся политики Англии, Франции, США, Германии и других стран. Соответст­венно западные авторы глубоко не исследовали взаимосвязь различных факторов в советской политике, в частности взаи­модействия идеологии и Real Politic, что они широко применя­ли, например, в отношении анализа советской политики в годы холодной войны.

Принципиально иная ситуация в изучении истории Второй мировой войны, в том числе и 1939— 1941 гг., возникла с конца 80-х годов. В период кардинальных перемен в Советском Сою­зе начался пересмотр многих проблем истории Советского Союза, в том числе и в области внешней политики и междуна­родных отношений. И снова неожиданно для многих в центре ряда дискуссий оказалась история советской внешней полити­ки в 1939— 1941 гг. Прежде всего возник вопрос о секретных протоколах к советско-германскому договору от 23 августа 1939 г., существование которых отрицалось в течение несколь­ких десятилетий. Но в итоге советское правительство признало их наличие и аутентичность8.

Ранее мировое академическое сообщество имело в своем распоряжении тексты этих протоколов, извлеченные из гер­манских архивов и опубликованные в США в сборнике "Наци— стско-советские отношения" еще в 1947 г.9 В качестве одного из аргументов для опровержения подлинности протоколов совет­ские идеологи и историки использовали то, что в немецких ар­хивах не было якобы подлинной подписи Молотова на русском языке.

И вот в конце 80-х годов в архивах Политбюро наконец-то были "обнаружены" русские подлинники секретных протоко­лов к пакту Молотова —Риббентропа. Тогда же была дана пра­вовая и политическая оценка этих документов. Произошло до­вольно редкое в политической практике явление — оценку ис­торическим договорам давал высший законодательный орган страны — Съезд народных депутатов. Протоколы были объяв­лены недействительными и осуждались как "акты, противоре­чащие нормам международного права и морали"10. На этой ос­нове начался принципиально новый этап в отечественной исто­риографии советской внешней политики 1939— 1941 гг.

Естественно, публикация секретных протоколов, извлечен­ных из архивов, не была единственным новшеством. Россий­ские исследователи начали изучение архивов КПСС, Мини­стерства иностранных дел и других архивохранилищ. И уже с начала 90-х годов появились первые книги и статьи о предыстории и истории Второй мировой и Великой Отечест­венной войн.

Начиная с 1989 г. проходили десятки научных конференций (внутрироссийских и международных), посвященных событи­ям августа — сентября 1939 г. и последующих месяцев вплоть до июня 1941 г. Первая из таких "этапных" конференций состоя­лась в Западном Берлине в 1989 г., затем уже в 1992 г. прошла большая международная конференция в Москве в Институте всеобщей истории РАН, результатом которой стала публикация исследовательского тома "Война и политика: 1939— 1941 гг.11

Одновременно и в последующие годы подобные конферен­ции и многочисленные "круглые столы" были проведены во многих научных институтах и университетах России, в Герма­нии, Англии и Франции. Повышенное внимание к событиям то­го времени было проявлено в странах Балтии, Финляндии и го­сударствах Восточной Европы. Особый интерес вызвала кон­ференция, посвященная событиям 1939—1941 гг. (январь 2005 г.), организованная Институтом всеобщей истории Рос­сийской академии наук, Институтом современной истории в Мюнхене и Латвийским государственным университетом, ито­гом которой стала публикация материалов конференции12.

Эти конференции и публикации имели большое значение, закладывая основу для иного подхода к предыстории войны. Соответственно более взвешенной стала оценка политики анг­ло-французского блока — наряду с критикой их методов "странной войны" и часто весьма недружественного отноше­ния к СССР отмечались и попытки искать сотрудничество с Советским Союзом. Значительное внимание обращалось на анализ состояния экономики СССР накануне войны, на его слабую военную подготовленность и т.п.

Но одновременно появились и некоторые новые мифы, ро­жденные из желания резче осудить сталинское руководство за союз с Гитлером и т.п. К их числу следует отнести появление ряда книг В.А. Суворова (Резуна), в которых утверждалось (без каких-либо серьезных доказательств), что советское руковод­ство готовило превентивное нападение на Германию и даже называлась дата (6 июля 1941 г.) упреждающего советского на­ступления.

Достижением российской историографии стали заверше­ние и выход в свет совместного труда (в двух книгах) россий­ских и финских историков о зимней войне 1939—1940 гг.13 Впервые с тех далеких времен российские историки смогли на основе консенсуса с историками Финляндии раскрыть многие спорные проблемы этой войны и ответственность сталинского руководства за советско-финский конфликт. Вместе с научным исследованием была опубликована и стенограмма совещания в Кремле в апреле 1940 г. по итогам зимней войны с выступлени­ем Сталина и последующей дискуссии.

Институт славяноведения подготовил коллективный труд "Восточная Европа между Гитлером и Сталиным"14, в котором впервые в отечественной историографии были подвергнуты основательному анализу события в Польше, в Центральной Ев­ропе и на Балканах в 1939— 1941 гг. и проанализирована линия Советского Союза; освещен также визит Молотова в Берлин в 1940 г.

Вышли десятки книг и статей российских авторов по раз­личным вопросам кануна и истории Второй мировой войны. Во многих из них продолжена направленность тех трудов, в кото­рых раскрывались цели и последствия политики Сталина в рас­сматриваемый период, в том числе и на международной арене. Необходимо отметить, что ряд этих изданий носил публицисти­ческий характер и не содержал тщательного анализа различ­ных архивных данных, характеризующих политику СССР и других государств.

Ценность упомянутых публикаций состояла в том, что они вводили в научный оборот значительное число документов о политике Румынии, Болгарии, Венгрии, Югославии и других стран. В то же время на них лежала печать двойственности, свойственной отечественной историографии 90-х годов. Пред­ставляя различный спектр российской общественной и науч­ной мысли, авторы часто противоречили друг другу, склоняясь при освещении советской политики то к более осуждающим, то к более оправдательным оценкам. На историю переносились современные идейные столкновения, отражавшие в целом от­ношение ко всему советскому периоду и к сталинизму, особен­но это сказывалось на оценке проблем советской внешней политики. Соответственно вновь усилился интерес к Мюнхен­скому соглашению 1938 г. В ряде работ советско-германский пакт 1939 г. называли "новым Мюнхеном", а события 1939 г. в Польше трактовались как новый ее раздел между Россией и Германией.

В западной историографии в 90-е годы почти не появилось серьезных новых трудов по рассматриваемому периоду. Их оценки имелись лишь в книгах, посвященных Советскому Союзу 30 — 40-х годов и т.п.

Одновременно активизировались историки Польши и стран Балтии. В этих государствах было издано множество публикаций документов и исследований, в которых СССР подвергался рез­кой критике за "оккупацию" части Польши и Прибалтики, за массовые репрессии против местного населения. Ряд историков этих стран включились в кампанию на государственном и обще­ственном уровнях, целью которой было добиться от нынешней России извинений и покаяния за события 1939— 1941 гг. Они по­литизировали историю, игнорировали вопрос о сущности тех режимов, которые существовали в странах Балтии до 1940 г., пренебрегали всесторонним анализом предвоенной ситуации, ограничиваясь осуждением Советского Союза.

В 2007 г. в Стокгольме опубликована книга эстонского исто­рика Магнуса Ильмярва "Тихое подчинение", в которой впер­вые в историографии стран Балтии на основе большого масси­ва архивных и прочих документов рассматриваются внутрен­ние аспекты политики этих стран в конце 30-х годов, сделан ак­цент на авторитарном характере режимов Пятса, Сметоны и Ульманиса, которые, по мнению автора, во многом ответствен­ны за судьбу Прибалтики в 1939— 1940 гг.15

В напряженную атмосферу дискуссий, проходивших вокруг событий 1939— 1941 гг., "добавляли жару" и книги упомянутого Суворова16. Эти события стали неким новым дополнительным поводом для возобновления споров о советской системе в целом, о роли Сталина и по многим другим вопросам, связанным с исто­рией страны в XX столетии. Особого накала достигали дискус­сии, когда речь заходила об освещении Второй мировой и Вели­кой Отечественной войн, а также предшествовавшего периода в учебниках по истории, прежде всего для средней школы.

Обобщая сказанное, можно определить следующие момен­ты в отечественной историографии рубежа XX и XXI вв. в оценке рассматриваемого периода. Картина событий часто ри­суется односторонне, не всегда учитываются сложность и мно­гоплановость различных и противоречивых факторов. Наряду со справедливой критикой аморальных действий и нарушений правовых норм советских лидеров не берутся в расчет сообра­жения необходимости обеспечения безопасности страны в ус­ловиях уже начавшейся мировой войны.

Заметно активизировались и те историки, которые стреми­лись позитивно рассматривать политику и действия советского руководства и лично Сталина. В ряде случаев их доводы и аргу­менты словно возвращали историческую науку к тем оценкам и представлениям, которые господствовали в отечественной историографии в советское время до конца 80-х годов. Многие сторонники этой точки зрения пренебрегали теми сведениями и документами, которые уже были введены в научный оборот за последние 10 — 15 лет. Но и в этих трудах были использованы новые материалы, которые расширяли представление о собы­тиях тех лет, прежде всего связанных с обеспечением безопас­ности страны. Они не только оказались в эпицентре дискуссий, но сами стали неким индикатором разногласий между различ­ными политическими силами России. История дает нам подоб­ные примеры, когда те или иные события или целые периоды приобретают, причем порой весьма неожиданно, знаковый смысл, отражая отсутствие единства в обществе по важным со­временным проблемам.

К сожалению, в этом случае история снова становится за­ложницей политики, а историческая память приобретает изби­рательный и заангажированный характер. Как показал опыт 90-х годов, новые документы имели небольшое значение, ибо на первый план выходили проблемы интерпретации и трактов­ки уже известных ранее фактов и документальных свиде­тельств. В методологическом плане речь идет в сущности о раз­рыве общей сложной и противоречивой картины на отдельные части, о подчеркивании лишь той или иной стороны и тенден­ции исторического развития, что чревато либо искажением ре­альности, либо преувеличением одной из линий развития в ущерб другим.

При такой ситуации от историков требуется максимальная взвешенность и непредвзятость в оценке событий и в подходе к исследованию документов. Для большинства российских исто­риков преобладающим стал многофакторный метод, предпола­гающий учет самых различных, порой весьма противоречивых явлений и тенденций, ибо, например, международные вопросы невозможно понять без анализа и раскрытия сущности дикта­торских и демократических режимов, без ясного представле­ния о характере и механизмах принятия решений в странах, иг­равших существенную роль в тот период.

Следует учитывать и то, что все общие и конкретные проб­лемы решались тогда в условиях, когда человечество уже прак­тически втягивалось в новую мировую войну, ставшую самым трагическим и поворотным событием XX столетия. Именно только на основе многофакторного анализа возможно раскры­тие всех сложностей и противоречивых тенденций развития в

напряженные месяцы конца 1939 и 1940—1941 гг.

* * *

В концептуальном плане анализ внешнеполитических про­блем невозможен без учета некоторых особенностей сталин­ской системы. Одна из основных задач автора состояла в том, чтобы выявить взаимосвязь идеологии и реальной политики в намерениях и действиях СССР в рассматриваемый период. Анализ конкретных международно-политических проблем предполагает также комплексное изучение общих геополити­ческих и стратегических факторов и задач, вставших перед со­ветским руководством после подписания пакта Молото­ва — Риббентропа 23 августа 1939 г.

Весьма важное значение имела для автора и историческая преемственность, особенно в контексте общего восприятия в Москве либерально-демократических и диктаторских европей­ских режимов, прежде всего, например, в плане сравнения отношения Кремля к либеральной Англии и нацистской Герма­нии. Проблема преемственности включает в себя и представле­ния о российских намерениях в контексте анализа идей и пра­ктики мировой революции и их влияния на советский внешне­политический курс. Сюда входит и опыт 30-х годов. Мюн­хенская политика Англии и Франции и последовавшая между­народная изоляция СССР всегда присутствовали в сталинском анализе, подтверждая недоверие к западным демократиям и усиливая постоянный страх перед возможным сговором импе­риалистических стран и группировок.

Хронологические рамки работы охватывают период с 1 сен­тября 1939 и до 22 июня 1941 г. Но, разумеется, над всеми собы­тиями витала тень пакта Молотова — Риббентропа, который практически определял советскую политику в этот период. По­этому, не ставя своей задачей анализ предыстории и самого па­кта, автор на протяжении всей работы возвращается к нему, к тому внешнеполитическому повороту советских лидеров, кото­рый был связан с его подписанием и последствиями.

События последнего времени, историографические и об­щественные дискуссии значительно политизировали изучение того периода, поставили его, как уже отмечалось, в центр идео­логических споров, способствуя размежеванию внутри нашей страны и в мире в целом.

Основная мысль автора в этой связи состоит в утверждении о необходимости максимально освободить историю от влияния конъюнктуры, от того, чтобы она оказывалась бы заложницей политики и, наоборот, чтобы последняя не находилась бы в пле­ну тех или иных интерпретаций истории. В то же время совер­шенно очевидно, что при освещении таких весьма политизиро­ванных и идеологизированных периодов, как 1939—1941 гг., невозможно полностью уйти от субъективных пристрастий в понимании истории.