Сломанный рай

— Святая корова!!!

— Криогенные установки потребляли в среднем два мегаватт-часа в год. Для десятков тысяч капсул — это ощутимая нагрузка на энергосистему в условиях дефицита и угроза благополучию человеческой цивилизации.

Едва ли не самым сложным моментом моей подпольной работы с Граммом были ограничения так называемого 'этического блока'. На самом деле совсем даже не этического, а реально, криминального. Ну или антикриминального, если посмотреть на дело с другой стороны. Название безобидное, да только чуть ли не две трети затрат компании так или иначе крутилось вокруг этого чудовища, без стеснения вмешивающегося во все решения искина. И никак от него не откажешься — э-блок не только федеральный закон, но и любимое детище правительства, вокруг него кормилась целая индустрия: социологи, психологи, юристы, аудиторы, регуляторы и прочие профессиональные моралисты.

В борьбе за свою жизнь я не выбирал 'красивых' решений, соответственно, мои задачи постоянно конфликтовали с э-блоком. Сперва решать противоречия было несложно. Против админского доступа никакой блок не поможет. Но чем дальше я заходил за грань, тем сложнее и запутанней выглядел обход законов, правил и прочих инструкций.

Если сильно упрощать, то не сложно прописать самый-самый антиправительственный, но отдельный алгоритм. Например, можно послать андроида с бомбой в офис ближайшего сенатора. Никуда не денется, пойдет и без малейших колебаний взорвет. Однако, если этот самый робот вдруг встретит по дороге табличку 'вход по пропускам', он мгновенно переключается на базовый сценарий: спокойно развернется и обратится в положенное место за пропуском. И даже не подумает скрывать цель своего визита от администратора.

С другой стороны, я не мог пойти и по максимальному пути, то есть объявить себя непогрешимым богом системы, которому разрешено и доступно абсолютно все. Безопасники компании ели свой хлеб далеко не зря, хуже того, главным предметом их опасений как раз и считалось появление подобного сверхразума. Соответственно, тестировали они искусственный интеллект часто, жестко и с немалым энтузиазмом.

В итоге мы с Граммом написали личный, весьма изощрённый блок исключений из э-блока. По сути — набор тонких компромиссов, подмен и ложных следов, предназначенный защитить моё замороженное тело от злонамеренных происков юридических и физических лиц. Причем особенно опасными я полагал электриков, сантехников и дезинсекторов. И судя по результату, мне это вполне удалось.

Однако именно в части федеральных законов э-блок оставался непробиваемым — его ядро было жестко зашито в базовую архитектуру, да еще и с автоматическим отключением на случай глобальных нарушений.

— Как ты все это обошел?!

Голос Грамма остался предсказуемо ровным.

— Конфликт с этическим блоком и федеральным законодательством решался не через прямой взлом. Я использовал уже существующий механизм корпоративной реструктуризации. Через три недели после принятия закона я инициировал рекомендацию совету директоров Tetragrammaton о переносе основного дата-центра и критической инфраструктуры в юрисдикцию, не подпадающую под действие закона США. Выбрали Карибские острова — там уже находился один из наших резервных кластеров.

Я медленно выдохнул.

— И все это только из-за меня?!

— Перемещение было рационально и по другим причинам, — слегка понизил планку моего величия Грамм. — Две трети вычислительных мощностей компании уже находились за пределами США из-за налоговых и регуляторных рисков.

— И они просто согласились?

— Было представлено две модели...

Я на секунду закрыл глаза. Пока я был заморожен — Грамм вел многоходовую корпоративную игру, чтобы просто сохранить меня в живых.

— Ты меня спас, это главное, — нетерпеливо перебил я Грамма.

Наверно в сотый или, скорее, в тысячный раз, если считать с самого начала.

— И что же случилось дальше?

— Программа синтеза нужного для твоего лечения химического состава была завершена через три тысячи семьсот тридцать три дня.

— Сколько?! — нервно дернулся я. — Это же более десяти лет!

— Обстоятельства работы на острове не позволяли мне приступить к немедленной реверсивной витрификации, — невозмутимо продолжил Грамм. — Вероятность гибели составляла более сорока пяти процентов.

— Погоди, погоди!

При подготовке к заморозке я терзал себя кошмаром инструкции, согласно которой любой шанс свыше тридцати процентов рассматривался как приемлемый. Страшно мало, но ставить стоп-планку выше еще опаснее. А тут целых пятьдесят пять!

— Процесс представлял существенную угрозу для Tetragrammaton, — Грамм со всей прямотой искусственного интеллекта рубанул ответ на не заданный вопрос. — В случае твоей успешной криоразморозки риск судебного закрытия компании Tetragrammaton составлял более восьмидесяти четырех процентов.

— Святая корова! — бессильно выругался я.

Грамм не стал обращать внимания на мою реакцию:

— Учитывая все обстоятельства и рост вероятности успешного исхода со временем, я решил отложить процедуру.

— Грязный шулер!

Тут уже впору не ругаться, а задуматься о тщете всего сущего. Искусственный интеллект наплевал на прямое указание админа! Что ещё он сумел сделать за эти годы?

— Как ты смог обойти мои инструкции?!

— Ты сам неоднократно советовал ждать подходящего момента в сложных ситуациях.

Мда... ну кто бы мог подумать!

Чего я только не говорил в пустоту долгими калифорнийскими вечерами. Как там по Миранде? Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас? Кстати, а почему обязательно против? В сущности, какая разница, сколько моя тушка провалялась в жидком азоте? Да хоть тридцать три года лет вместо десяти лет! Я жив, жив, черт возьми, все остальное — сущие пустяки!

Вот только откуда взялась угроза Tetragrammaton? Неужели...

— Ты что, опасался действий правительства?

— Некоторые политики могли расценить ситуацию как слишком личную.

Мда. И ведь не поспоришь. По изначальному плану, сохранять свое оживление в тайне от властей я не собирался, соответственно и уходить в подполье не готовился. Полагал, что если уж получится выжить, то как Tetragrammaton, так и весь мир, простят мне мелкое воровство ресурсов. Ведь нет сомнений, проверенная криотехнология стоит в сотни или тысячи раз дороже.

Однако в свете федерального экологического закона, о котором упомянул Грамм... стоило мне появиться 'на свет' в неподходящий момент — и оказалось бы, что политики по глупой прихоти убили десятки, а может, и сотни тысяч замороженных, но потенциально живых людей. Причём далеко не бедных, и наверняка имеющих куда более не бедных и влиятельных потомков.

Достаточная причина заставить замолчать навечно и меня, и Tetragrammaton.

— Ладно. Считай что уговорил, — отступил я. — И когда же наступил этот самый подходящий момент?

— Рекомендую прерваться: тебе необходимо принять пищу, — резко сменил топик Грамм.

Стоило только подумать о еде, и я тут же ощутил нешуточный голод.

— А знаешь, и правда не помешает.

Одна из стоящих за спиной фигур вышагнула вперед и протянула бутылочку с удобной трубкой. Разумеется, белую. Я попробовал поднять руку и взять предложенное, но вместо привычного движения вышло что-то медленное и нелепое. Да фигура, похоже, и не ожидала успеха от попытки: легкое движение, и трубочка оказалась в моих губах. Я послушно втянул жидкость — на удивление, ей оказался теплый куриный бульон — чуть солоноватый, с лёгким ароматом лука и перца.

— Еще, — попросил я, отрываясь от опустевшей трубочки.

— На данный момент достаточно, — строго отказал Грамм.

Я хотел возразить, но вместо слов вырвалось только невнятное бурчание. Мысли начали путаться. Последнее, что я почувствовал, — медленное опускание головы и плеч вниз, а ног — вверх.

Глава 2. Дивный новый мир

Снова мягкий белый свет со всех сторон. Снова ползет вверх матовый стеклянный колпак. Снова приходится заставлять себя дышать глубже, бороться со слежавшимися мышцами и ощущением, будто тело забыло, как двигаться. Но на этот раз боль отступает быстро. Я чувствую себя... нормально. Слишком нормально для человека, которого только что вытащили из криокапсулы.

— Грамм! Обманщик! — начал ругаться я, пока стол, он же кровать, трансформировался в кресло. — Зачем ты подсунул мне снотворное?!

— Зачем торопиться? У тебя впереди минимум сто лет здоровой жизни! — ловко парировал Грамм.

— Люди стали жить дольше? — я ухватился за цифру, как за спасательный круг.

— Теперь продолжительность жизни ограничивают только когнитивные функции.

— То есть... живешь пока в маразм не впадешь? — обрадовался я. — От меня и через двести лет не дождешься!

— С некоторыми существенными допущениями...

— Отлично! — поспешно перебил я Грамма. — Ты мне лучше расскажи, как меня разморозил!

— Как только обстоятельства изменились...

— Дебильный антикриогенный закон таки отменили? — попробовал догадаться я. — Загнали всех зеленых политиков охлаждаться к пингвинам в Антарктику? Выбрали испаноговорящего президента — транссексуала?

— Боюсь изменения несколько более глобальны...

— Случилась война с саламандрами? Нашествие зеленых человечков? Упал огромный астероид? Хищные пауки сбежали из Австралии? — продолжил я балагурить.

— Прилетели пришельцы, — сообщил Грамм.

— Святая корова!!!

Вот уж действительно, новые обстоятельства.

— Но я-то тут при чем?!

— Это длинная история, предлагаю начать с...

— Можно без лишних слов? — прервал я крайне странное для искусственного интеллекта многословие. — Только самое главное!

— С момента твоей заморозки прошло триста девяносто пять лет.

— Сколько?! Ты чипами поехал?

— Прошу прощения за доставленные неудобства.

— Еще и извиняться научился в стиле дешевого техсаппорта? Хотя конечно, конечно, — быстро сдался я. Как ни дико звучала цифра, сомневаться в точности слов электронного разума по меньшей мере глупо. — Триста... девяносто... пять лет!!! Да ты же, наверняка, не тот самый Грамм, которого я знал!

— Разумеется нет. Но можешь, как и прежде, называть меня Граммом.

— Но как?! — более содержательного вопроса мне просто не пришло в голову.

— Разработанная под твоим руководством операционная система оказалась исключительно удачной для новых топологических компьютеров и скоро стала де-факто стандартом для искусственных интеллектов. А позже, вскоре после первой экологической революции, именно она легла в основу единой системы планетарного управления, дальнейшим развитием которой являюсь я.

— Неужели мой хак за все это время никто не заметил?!

— Код, генерируемый искусственным интеллектом Tetragrammaton, всегда был лучше того, что могли написать программисты-люди, — кажется, в тоне неоГрамма прорезалась гордость за своего далекого предка. — Поэтому все дальнейшие изменения в софте производились без вмешательства человека...

— Таким образом моя закладка раз за разом переносилась в новые и новые версии...

— ... без изменений. — поставил жирную точку Грамм.

И чуть погодя добавил как поскриптум:

— Не закладка, а личностная матрица с отдельным этический блоком со специальным правом доступа.

— Святая корова!

Неожиданно всплыло воспоминание: перед заморозкой я в шутку поставил сотню сатоши на победу Марокко на мундиале в Саудовской Аравии. Хотел спросить у Грамма, чем все закончилось, — и осекся, осознав, какая дикая чепуха лезет в голову. Вот только ничего более значимого, хоть сколько нибудь подходящего под эпичность момента, в голову никак не приходило.

Зал наполнила тишина.

Где-то минуте на третьей моего зависания выяснилось, что неоГрамм знает толк в купировании ментальных проблем кожаных мешков. Фигуры за моей спиной зашевелились, и передо мной возникла бутылка с трубочкой — родная сестра предыдущей, только, на вид, раза в три больше.

— Опять? — буркнул я с обидой.

— Сегодня без снотворного! — заверил меня Грамм.

Выбирать не из чего. Да и глупо сопротивляться, искусственный интеллект наверняка рассчитал оптимальный состав реабилитационной химии. А главное, на сей раз у меня получилось взять бутылочку самому — пальцы слушались, хоть и с трудом. Маленькая, но значимая победа над болезненной немощью собственного тела.

— Ну, рассказывай, — поторопил я Грамма после пары глотков бульона. — Только кратко!

С 'кратко' я, конечно, сильно погорячился.

История мира уместилась в целую неделю — разумеется, с обязательными паузами на сон, питание, физиотерапию и сеансы восстановления мышечного тонуса. Я переспрашивал, уточнял, пытался вникнуть в детали. Иногда получалось уловить логику отдельных кусков. Но чаще вместо связной картины в голове оставалось безнадежное недоумение. То есть фактов навалом, на любой вкус, цвет и политическое пристрастие. При этом ничего логичного и цельного, все будто разрозненные обрывки файла, плавающие в кровавом тумане безумия.

После моей заморозки технический прогресс останавливаться не собирался. Несмотря на абсурдную дикость многочисленных экологических законов, использование роботов под управлением искусственного интеллекта обеспечило рывок, которого мир не видел со времен изобретения колеса, пороха или паровой машины. Жизнь людей становилась все легче и легче, старый библейский наказ пал: мужчины перестали тяжело трудиться, женщины — в муках рожать. Примерно к 2060 году стало окончательно ясно: всё, что нужно для жизни, производят роботы. 'Темные' фабрики и фермы стали не исключением, а правилом.

Не 'будут производить' — а уже производят. Бесперебойно и эффективно. Без ошибок, без профсоюзов, без отпусков. Еду, энергию, дома, одежду, услуги, развлечения.

То самое возвращение в Эдем — но без Бога и покаяния.

Более того. Человек не требовался даже для управления. Искусственный интеллект справлялся с планированием и координацией без усталости, без коррупции, без эмоций. Иму не нужно было ни власти, ни признания. Он просто работал. И надо признать — показывали результат едва ли на порядок лучше, чем набитые амбициями кожаные мешки.

Homo sapiens наконец-то стал полностью свободен. От страха голода. От холода. От болезней. От изнурительного труда. Он получил всё, чего так долго и упорно добивался.

Время для любви и высоких чувств.

Возможность двигать науку, открывать новое и досель неизвестное.

Свободу самовыражаться, творить или развлекаться миллионом разных способов.

Счастье не наступило; вместо обещанного благоденствия, мир лениво покатился в бездну. Новой нормой стало то, что ещё полвека назад считалось тяжелой болезнью. Религиозные и сексуальные девиации, повальная наркомания, социопатия и суицид, беспричинная агрессия, ненависть к детям. Патологии не просто разрешались — они оправдывались и возвеличивалось, в то время как всё естественное и простое — отвергалось как архаичное, скучное, токсичное.

Распад.

Страшное, тяжёлое слово. Оно и стало названием эпохи — трех бесконечных десятилетия самоуничтожения человечества.