2041-2044. Дефицит, безработица, диптауны

Долгое время Габон был одной из наиболее благополучных африканских стран. Население чуть более 2 млн человек, доходы на душу населения одни из самых высоких на континенте благодаря нефти, марганцу и лесу. Семейный клан Бонго, правивший страной более полувека, к 2030 сумел провести относительно мирную трансформацию, президентское кресло заняли технократы, сохранившие преемственность курса и плотные связи с французскими и китайскими инвесторами.

Главной причиной кризиса стало снижение спроса на нефть, сделавшее нецелесообразной глубоководную добычу на шельфе. Непосредственным поводом к распаду страны стали лесные пожары, вызванные засухой 2036-2038, из-за них практически остановились лесозаготовки. Налоговая база внутри страны никогда не была развита, Габон жил на ренту. Когда рента обнулилась, государство перестало выполнять даже базовые функции, выплата зарплат прекратилась в конце 2038.

Сейчас на территории бывшей республики сложились четыре устойчивых образования, не признающих друг друга, но вынужденных сосуществовать.

1. Порт-Жантиль, город на полуострове, связанный с материком единственной дорогой. Здесь есть нефтяной терминал, электростанция, жилые комплексы для персонала, все это перешло под управление международного консорциума операторов. Безопасность обеспечивает частная охранная структура, нанятая китайской стороной. Население города — около 200 тысяч. Здесь работают школы, больницы, есть мобильная связь, проводной интернет. Порт-Жантиль торгует нефтью напрямую с покупателями, минуя какие-либо правительства. Местная администрация эмитирует локальную валюту и считает себя "зоной особого экономического статуса", что бы это ни значило.

2. Восточный кластер (Моанда, Франсвиль), центр добычи марганца. Компания COMILOG, дочерняя структура французской Eramet, еще в 2037 передала контроль над операциями китайским партнерам. Китайская ЧВК "Дэсин" контролирует рудники и железную дорогу до порта Овендо. Социальные вопросы решают местные администрации (в основном выходцы из народа батеке), китайские менеджеры управляют производством и логистикой. Население восточных городов сократилось вдвое, но сохранило относительную стабильность, там есть работа и еда.

3. Либревильская агломерация, бывшая столица, ее население сократилось с 1 млн до примерно 400 тысяч. Она разделена на три сектора. Порт и прилегающие районы контролирует группировка "Оборона побережья", возникшая из остатков портовой охраны и таможенников. Восточные кварталы находятся под управлением бывших военных, сохранивших структуру командования. В центре заседает номинальный "координационный совет", признаваемый некоторыми международными организациями. Здесь царит нищета, электричество подается на несколько часов в сутки.

4. Северные провинции (Оем, Мицик) контролируются конфедерацией племен фанг. Экономика примитивная: охота, подсечное земледелие, приграничная торговля с Камеруном и Экваториальной Гвинеей. Денег почти нет, расчеты идут товарами. До половины населения составляют беженцы из Либревилля.

Китай, как основной бенефициар ситуации, не предпринимает никаких попыток восстановить единое государство. "Нам нужен не единый Габон, а марганец и, в меньшей степени, нефть", — общая позиция работающих в регионе компаний. Порт-Жантиль и восточный кластер обеспечивают Китай сырьем, остальное китайскую сторону не интересует. Франция, чье влияние исторически было доминирующим, с 2036 практически вытеснена из региона. Соседние государства заняты собственными проблемами. Попыток интервенции не предпринимается, границы существуют условно. Но потоки беженцев стараются не выпускать наружу.

То, что произошло с Габоном, обычно называют распадом, но это неточное слово. Государство не было завоевано, не развалилось в гражданской войне и не подверглось иностранной интервенции, оно просто перестало функционировать, потому что исчезла экономическая база, на которой держалась его искусственная конструкция. Габонская элита, десятилетиями жившая за счет нефтяной ренты, не смогла перестроиться. Оппозиция не смогла предложить альтернативу, потому что альтернативы не существует, когда нет денег. Армия не смогла взять власть, потому что нечем платить солдатам.

Оставшееся население адаптируется к реальности без государства. Кто-то уходит в Порт-Жантиль, где есть работа, кто-то на север, где есть земля, кто-то остается в Либревиле и учится договариваться с вооруженными людьми.

Международное сообщество в лице КСГВ формально продолжает считать Габон субъектом международного права. На практике взаимодействие идет напрямую с операторами Порт-Жантиля и Моанды. Габонская нефть и марганец присутствуют на мировых рынках, габонское государство — уже нет.

Вероятно, это надолго. Ни у кого из внешних игроков нет ни желания, ни ресурсов собирать страну обратно, а внутри страны нет силы, которая могла бы это сделать. Габон вступил в эпоху, которую можно назвать анархической — территория есть, население есть, ресурсы есть, но централизованной власти, признаваемой большинством, нет и в обозримом будущем не будет.

Трасса А75, 110-й километр, 8 часов утра. Температура плюс три, низкая облачность. Прямо на дороге стоят грузовики: "Рено", "Скании", старые "Вольво" — модели конца 2020-х, которые уже не встретишь в автопарках крупных компаний. Колонна тянется почти на четыре километра. Перекрыто движение в обоих направлениях на участке от Клермон-Феррана до Иссуара. Объезд организован через локальные дороги, но пробки уже растянулись на десятки километров.

Антуан Вернье, 53 года, из коммуны Сен-Жермен-Лемброн. У него дизельный "Рено" 2028 года, хотел купить электрогрузовик, но банки отказали в кредите.

Около девяти утра на блокпосту небольшое оживление, несколько легковых автомобилей пытаются объехать колонну по обочине, их не пускают. Водитель черной "Теслы" с парижским номером выходит из машины, ему около сорока лет, на нем дорогое пальто.

— У меня ребенок, у него астматический приступ! — кричит он. — Нам надо к врачу, пропустите!

Антуан подходит к "Тесле", заглядывает в окно. На заднем сиденье ребенок в автокресле, смотрит в планшет, дышит вроде ровно.

— Моему внуку нечего есть, — говорит Антуан. — Потому что я не могу работать. Ваш ребенок потерпит.

Мужчина смотрит на него, потом на подошедших водителей, садится в машину, разворачивается и уезжает.

— Таких много, — говорит стоящий рядом Морис, еще один перевозчик. — Они не понимают. Мы для них — быдло на вонючих дизелях.

К десяти часам на место прибыли подразделения жандармерии. Сто человек, два водомета, вертолет кружит над трассой. Выставили оцепление.

В телевизоре выступил префект Оверни Пьер-Ив Лебрен:

— Мы понимаем тяжелое положение перевозчиков, но перекрытие трассы создает угрозу безопасности и наносит ущерб экономике региона. Мы призываем к диалогу.

В полдень в телевизоре появилась премьер-министр, еще раз повторила то, что говорят уже год: программа переобучения, социальная поддержка, новые рабочие места в "зеленой логистике".

— Оператор дронов, — повторяет Антуан. — Я тридцать лет за рулем. Какой из меня оператор дронов?

По словам экономиста Жана-Пьера Маршана из Университета Клермон-Овернь, проблема носит структурный характер.

— Мы говорим о людях в возрасте 45-65 лет, чья квалификация не востребована в новой экономике, — комментирует он в телефонном разговоре. — Программы переобучения в таком возрасте работают плохо, особенно когда у человека кредиты и семья. Им не нужны курсы, им нужна работа, которую у них забрали.

В соцсетях ситуацию комментируют полярно. Одни пишут: "Не сдавайтесь", другие: "Экотеррористы, из-за них дети задыхаются".

Сами водители готовятся к ночевке.

— Утром будет видно, — говорит Антуан. — Но мы не уйдем, нам некуда уходить.

Жандармы отошли на исходные позиции, вертолет улетел. Трасса А75 по-прежнему стоит.

Сорок лет назад социологи спорили о том, размывается ли средний класс или просто трансформируется. Сегодня спор потерял смысл, среднего класса больше нет. На смену ему пришла простая двухуровневая система: меньшинство, которому повезло, и большинство, которое выживает как может. Корреспондент "Хроники" провел месяц, собирая истории людей, которые еще недавно считались "нормальными".

Последние десять лет уничтожили три фундаментальных допущения, на которых держалась жизнь в Европе. Первое: хорошее образование гарантирует стабильный доход. Второе: можно взять ипотеку и выплатить ее, работая по специальности. Третье: пенсионные накопления — это надежно.

Мы попытались понять, как это произошло и что осталось на месте разрушенных конструкций.

Томас и Хайди Майер живут в собственном доме в тридцати километрах от Берлина. Дом построен в 2025, тогда это был символ состоятельности: большой участок, газон, две машины. Сегодня на месте газона растет картошка, а машина — одна из тех двух, до сих пор на ходу, повезло.

Томасу пятьдесят, он электрик с двадцатилетним стажем. До 2036 у него был бизнес по установке солнечных панелей.

— Рынок умер за два года, — рассказывает Томас. — Сначала перестали давать субсидии, потом панели подорожали из-за сбоев в поставках какого-то сырья. А когда люди поняли, что они не окупаются, их просто перестали покупать. Я попробовал переключиться на ремонт, но ремонтировать старые системы оказалось совсем никому не нужно.

Хайди работала медсестрой в частной клинике. В прошлом году клиника перешла на автоматизированную систему наблюдения с одним дежурным оператором на каждый этаж. Хайди попала под сокращение.

Сейчас семья держится на сдаче двух комнат мигрантам. Это приносит около 1200 евро в месяц, ипотечный платеж забирает 890, остается 310 на коммунальные услуги и то, что нельзя вырастить на участке: хлеб, масло, недорогой кофе.

— Мы не планируем даже на год вперед, — говорит Хайди. — Раньше мы думали: "Вот переживем пандемию", потом: "Вот переживем наводнение", потом: "Вот переживем энергетический кризис". А сейчас мы поняли, что никакого "потом" нет, есть только сейчас и картошка на огороде.

Пак Чжун Хо, 34 года, окончил Сеульский национальный университет по специализации "распределенные системы". Десять лет проработал в компании, которую потом купил Atlas. Пиковый доход — 85 миллионов вон в год, съемная квартира в Гангнаме, планы на собственную недвижимость и семью.

Сегодня Пак живет в микро-жилье площадью двенадцать квадратных метров. Работает грузчиком в порту Инчхона, зарабатывает 1.4 миллиона вон в месяц, раньше это считалось ниже прожиточного минимума.

— В 2038 нас начали сокращать волнами, — объясняет он. — Во-первых, автоматизация, во-вторых, заказы ушли в Китай. В конце на одну вакансию сеньора приходилось сорок заявок. Зарплаты обвалились.

Пак показывает руки, пальцы программиста покрыты мозолями от грузовых строп.

— Родители молчат, но я вижу вопрос в их глазах, — говорит Пак. — Отец всю жизнь работал на заводе, чтобы я выучился. А я теперь зарабатываю меньше его пенсии и живу в комнате, где едва можно выпрямиться.

Элене шестьдесят один год, у нее докторская степень по португальской филологии, тридцать два года преподавания в федеральном университете Сан-Паулу и пенсионные накопления за сорок лет работы.

В марте 2042 она получила последний расчет, университет сократил гуманитарные программы, конкурс на филологические факультеты упал в семь раз по сравнению с 2025. Абитуриенты уходят в агротехнологии, логистику и обслуживание систем ИИ.

— В прошлом семестре у меня было двенадцать студентов, — вспоминает Элена. — В этом всего семеро. Администрация объяснила, что содержать ставку профессора ради семи человек нецелесообразно. Я не спорю, математика понятна.

Пенсионный фонд, куда Элена отчисляла взносы сорок лет, обанкротился в прошлом году, выплаты заморожены. Государственная пенсия начнется в шестьдесят пять. Сейчас у Элены нет регулярного дохода.

Она живет в доме, оставшемся от матери, в пригороде Сан-Паулу. Во дворе куры, на участке овощи. Раз в две недели она получает муниципальный продовольственный набор: рис, фасоль, масло. В очереди за этим набором она встречает бывших студентов.

— Они меня не узнают или, может, делают вид, что не узнают, потому что будет стыдно нам обоим.

Сценарии этих историй разные, но общий механизм просматривается отчетливо.

Во-первых, автоматизация. Медсестру заменил терминал, программиста — нейросеть, профессора — онлайн-курсы. В каждом случае живой человек оказался дороже и менее предсказуем, чем машина. Это не временный сбой, а устойчивый тренд: экономика перестала нуждаться в квалифицированном труде в прежних объемах.

Во-вторых, обесценивание активов. Диплом, который двадцать лет назад гарантировал доход не ниже среднего уровня, теперь не гарантирует ничего. Пенсионные накопления, собиравшиеся десятилетиями, обнулились. Ипотека осталась, а работа исчезла.

Термин "средний класс" практически пропал из академических дискуссий. Сначала его заменили на "неустойчивый средний слой", потом на "прекариат", а потом просто перестали использовать. Сегодня социальная структура выглядит иначе. Верхний слой, примерно 2-3 процента населения — те, кого корпорации либо государства считают незаменимыми, эти люди живут в комфорте и материальном изобилии. Все остальные находятся в зоне выживания. Это не бедность в классическом понимании, это состояние, при котором наличие высшего образования и трудового стажа не защищает от необходимости выращивать овощи, менять вещи на еду и стоять в очередях за субсидированной фасолью.

Главное изменение — исчезновение горизонта планирования. Люди, с которыми мы говорили, не строят планов на пять или десять лет, не копят, не инвестируют в образование детей, не думают о пенсии. Они решают задачи текущей недели: где взять еду, как заплатить за свет, как не замерзнуть зимой.

— Раньше мы спорили о качестве жизни, — говорит один из берлинских социальных наблюдателей, попросивший не указывать имя. — Теперь мы спорим о том, как не умереть с голоду, имея докторскую степень. Это другой разговор.

Мировые запасы зерна опустились до самого низкого уровня за всю историю наблюдений, составив по итогам первого квартала 2042 года лишь 52 дня мирового потребления. Это на восемь дней ниже критического порога.

Причина — два неурожая подряд, последовательно ударившие по важнейшим сельскохозяйственным регионам планеты. Мнения аналитиков расходятся, одни полагают, что это временная флуктуация, другие видят здесь эффект наложения нескольких климатических трендов, прогнозировавшихся еще в 2020-х годах.

— Мы долго готовились к каждому из этих рисков по отдельности, — говорит Сара Чен, директор по продовольственной безопасности КСГВ. — Но никто не моделировал сценарий, при котором Российское Черноземье и Северный Китай одновременно выпадают из производственного цикла два года подряд.

На Северо-Китайской равнине, кормящей более миллиарда человек, два года подряд фиксируются потери урожая пшеницы на уровне 24-28%. Причина — раннее цветение озимых, спровоцированное аномально теплыми мартами 2040 и 2041 годов, после чего растения попадали под возвратные заморозки в апреле.