Герой Кандагара 3 Ответка

После всего я сидел на диване и, наверное, выглядел полным идиотом — счастливым, опустошённым и слегка офигевшим одновременно. В голове было пусто и звонко, как бывает только после чего-то очень важного.

Рита лежала на боку, поджав колени к животу, лицом к стене. Я слышал её дыхание. Прерывистое, со всхлипами.

Тревога кольнула где-то под ложечкой.

— Что? — я тронул её за плечо, развёл руками, хотя она и не видела. — Что случилось?

Она помотала головой, не оборачиваясь, потом всё же повернулась. Глаза блестели от слёз, но она улыбалась. Растерянно, по-детски.

— Не обращай внимания, — голос охрип, ей пришлось откашляться. — Это я от счастья.

Она помолчала, провела ладонью по простыне, разглаживая складку.

— И знаешь... никогда не думала, что это первый раз случится в поезде. — вдруг фыркнула, сдерживая смех. — Кому расскажи, не поверят!

Я смотрел на неё и думал, что этих женщин никогда не понять. Только что плакала, и уже смеётся. Или наоборот. И от этой мысли, от её улыбки сквозь слёзы, от качки вагона и запаха её волос, в котором смешалось что-то цветочное и просто живое, человеческое, мне вдруг стало так хорошо, что захотелось, чтоб этот поезд ехал вечно.

Я придвинулся, обнял её со спины, притянул к себе. Кожа у неё тёплая, мягкая, и когда я провёл ладонью по её боку, по изгибу талии, она вздрогнула, но не оттолкнула. Наоборот, развернулась ко мне, уткнулась лицом куда-то в ключицу и затихла.

— Ты чего? — шепнул я в макушку, гладя её по спине, по плечам, по влажным от пота волосам.

Она только мотнула головой, не поднимая лица. Я чувствовал, как её ресницы щекочут кожу, как сбивчиво она дышит. Всхлипы всё ещё прорывались, но уже реже, тише.

Мы лежали так в полумраке купе. Ночник под абажуром бросал тёплый свет на столик с остывшим чаем, на гитару в углу, на нашу разбросанную одежду. За окном проносились огни — редкие жёлтые точки в черноте, и каждый раз, когда поезд нырял в темноту, вагон наполнялся гулом колёс, ровным, убаюкивающим.

Я приподнял её лицо, хотел поцеловать, но она замотала головой, выдохнув куда-то мне в шею.

— Хватит...

Я улыбнулся, прижал её крепче и сам уткнулся носом в её волосы. Пахло слабо духами, потом и ещё чем-то неуловимым. Может, просто ею, Ритой.

— Знаешь, — начал я тихо, — я вот думаю...

Она сопела. Ровно, глубоко, уже по-настоящему. Тело её обмякло, расслабилось, и только изредка вздрагивало — то ли от моих слов, то ли во сне. Я прислушался. Дыхание спокойное, ровное, без всхлипов.

Улыбнулся в темноту. Говорил, говорил, а она уже там, в объятиях Морфея.

Я лежал, чувствуя, как поднимается и опускается её грудь в такт дыханию, как бьётся её сердце под моей ладонью. За окном проплыл ещё один полустанок. Мелькнул фонарь, чья-то фигура на перроне, и снова темень. Колёса стучали, вагон покачивало, и во всём мире сейчас было только это купе, только она, только тепло её тела и запах волос.

И я подумал: наверное, это оно и есть. Счастье. Не то, что показывают в кино, не громкое и пафосное. А вот такое... тихое, когда она сопит на плече, и ты боишься пошевелиться, чтоб не разбудить. Когда можно никуда не спешить, ничего не доказывать, просто лежать и слушать стук колёс.

Я прикрыл глаза и сам не заметил, как провалился в сон. Глубокий, без сновидений, под мерный перестук уносящего нас в неизвестность поезда.

Стук в дверь прорвался сквозь сон, резкий и настойчивый. Я вскочил, спросонья не понимая, где нахожусь. Купе качнулось, за окном мелькнули проплывающие деревья, и всё встало на свои места. Голый, я заметался в поисках хоть чего-то, прикрыться.

— Сейчас! — крикнул я в сторону двери, хватая свои джинсы.

— Через пятнадцать минут Миргород! — донеслось из коридора. Голос проводницы, строгий, будничный.

— Спасибо! — ответил я. Шаги удалились.

Я выдохнул, повернулся и замер.

Рита спала. Лежала на боку, поджав колени почти к подбородку. Поза эмбриона, беззащитная и уютная. Простыня сбилась, сползла, открывая длинную линию спины, изгиб талии, округлость бедра. Одна рука под щекой, другая вытянута вдоль тела, пальцы расслабленно касаются простыни. Волосы разметались по подушке. Светлые пряди на белом, и в них играли блики света от качающейся шторки. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, глубокое.

Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Вся суета мира осталась где-то там, за дверью. А здесь была только она. Спящая, доверчивая, моя.

Времени не было. Совсем.

Шагнул к дивану, осторожно тронул её за плечо. Кожа тёплая, бархатистая.

— Рита! Просыпайся.

Она сморщила нос, мотнула головой, пытаясь зарыться глубже в подушку.

— Рит, — я погладил её по спине. — Через пятнадцать минут Миргород.

Один глаз приоткрылся, мутный, несфокусированный. Потом второй. Она посмотрела на меня, на свои голые плечи, на сбитую простыню, и вдруг улыбнулась — сонно, но довольно.

— Ну ты и соня, — сказал я.

Она потянулась, как кошка, выгибая спину, и хрипловато ответила:

— Ага. После такой колыбельной...

Я фыркнул, но отвернулся и начал быстро натягивать джинсы.

Одевались молча, но в этой суете было что-то родное, уже своё. Она натянула ту же жёлтую футболку, я накинул свою.

— Я в туалет первая, — Рита чмокнула меня в щёку и выскользнула в коридор.

Я дозаправил футболку, пригладил волосы, глянул в зеркало. Вид ещё тот, но сойдёт.

Поезд уже сбавлял ход. В окне проплывают первые дома, сараи, огороды.

Рита вернулась быстро, свежая, с блестящими глазами.

— Есть будем? — спросила она, кивая на сумку.

— Какой есть! — я мотнул головой на окно. — Через пять минут в тамбуре надо быть. Вон, город уже.

Выглянул в окно: за стеклом тянулись частные домики, палисадники. Потом потянулись какие-то склады, ржавые цистерны на запасных путях. Миргород уже проснулся. Десятый час, солнце уже вовсю заливало перрон, блестело на рельсах, на стеклах редких машин.

— Я быстро, — кинул я и выскользнул в коридор.

Уборная в нашем вагоне была пуста. Я толкнул дверь — никого. Умылся прохладной водой, растирая лицо ладонями, глянул в зеркало. Вот это повезло. В других вагонах, поди, очереди с утра, а тут людей... раз-два и обчёлся. Элита, блин.

Вернулся в купе. Рита стояла уже готовая, спортивная сумка через плечо, гитара прислонена к дивану.

— Готова? — спросил. Она кивнула.

Мы вышли в коридор. Поезд уже заметно сбавил ход, вагон покачивало лениво, колёса отсчитывали последние метры. За окнами поплыла платформа.

Состав дёрнулся, лязгнули сцепки, и мы остановились.

Проводница уже стояла на перроне с флажком, строгая, рыжая, при параде.

Мы спустились по ступенькам. Под ногами асфальт платформы. В лицо пахнул утренний воздух. Вокзал Миргорода встретил нас своей парадной архитектурой, с колоннами и лепниной. Часы на фасаде показывали без пяти десять.

Я глянул на свои наручные, сверился.

— Ну да, — усмехнулся. — Как проводница сказала, так и приехали. В девять-пол одиннадцатого.

Рита огляделась — перрон пустел. Пассажиры разбредались, кто-то бежал к ларьку с газетами, кто в вокзал. Носильщик катил мимо свою плоскую тачку, цокая небольшими резиновыми колёсиками по бетону.

— И куда теперь? — спросила она.

Я поправил сумку, гитару держал в руке.

— А теперь... за мной, не теряйся! — сказал я, как можно увереннее, хотя внутри было неспокойно. И мы двинулись к выходу с вокзала, в новый город, в новую жизнь, где нас никто не знал и не ждал.

Рита оглянулась на вокзал, потом на меня. В глазах всё ещё лёгкое замешательство после поезда, после всего.

— Ты хоть знаешь, куда ехать?

Я опустил гитару на асфальт, придерживая гриф ногой, и полез в боковой карман сумки. Нашарил паспорт, развернул. Между страниц лежал сложенный вчетверо тетрадный листок. Развернул его, пробежал глазами каракули.

— Посёлок Яреськи, — прочитал я вслух. — Самарин Дмитрий Иванович.

— А адрес хоть есть?

— Неа...

Рита кивнула, но в глазах мелькнула тень, будто только сейчас до неё начало доходить, что она вчера совершила, уехав из дома.

Я сунул бумажку с паспортом обратно, взял её за руку, и мы двинулись с перрона к выходу с вокзала.

Не успели сделать и десяти шагов, как перед нами вырос мужчина. Лет сорока, в выцветшей рубашке и чёрных брюках с костюма.

— Молодёжь! Вам куда ехать? — спросил он быстро, цепко оглядывая нас, сумки, гитару.

— В Яреськи.

— Да это ж мне почти по пути. Подкину недорого! Просто знакомых привозил на поезд...

— Сколько?

— Ну, с вас, молодёжь, пятёрка.

— Пошли, — решительно сказал я.

Мы вышли за территорию вокзала, свернули в сторону, где у обочины стояли редкие машины. Он подвёл нас к красной шохе. Капот в пыли, но в целом машина выглядела неплохо. Открыл заднюю дверь, мы забросили сумки, гитару, сели сами.

Машина чихнула, завелась, и мы покатили.

Город кончился быстро. Дома поредели, потянулись поля, перелески. Я держал Риту за руку, чувствовал, как её пальцы то сжимаются, то расслабляются. Она смотрела в окно, но боковым зрением я видел. Взгляд тревожный, губы сжаты. До неё доходило. Всё доходило: бегство, записка родителям, неизвестность впереди. Я сжал её ладонь крепче. Она ответила, но не обернулась.

— Смотри! — вдруг вырвалось у меня.

Машина вынырнула из лесополосы, и сбоку, во всю ширь горизонта красовалась вода. Огромная, до самого края, гладь, в которой отражалось утреннее небо. Озеро было таким большим, что тяжело рассмотреть детали на противоположном берегу. Только сизая дымка на горизонте да чайки, белые точки над водой. Вдоль берега тянулась серая лента дамбы, за ней угадывались трубы, какие-то строения.

Рита ахнула. Подалась вперёд, чуть ли не носом в стекло.

— Это что? Море?!

— Озеро-охладитель, — сказал водитель с гордостью. — ГРЭСовское. Здесь тёплая вода круглый год.

Она смотрела, не отрываясь, и тревога в её глазах таяла, сменяясь другим — восторгом, почти детским.

— Здесь мы будем купаться, — сказал я. — И рыбачить.

Она обернулась ко мне, и в глазах загорелся живой интерес:

— А я тоже хочу! Научишь меня рыбу ловить?

— Научу, — улыбнулся я.

Машина нырнула вниз, озеро на мгновение скрылось за деревьями, а когда снова открылось, мы уже въезжали в посёлок.

Яреськи оказался аккуратным поселком энергетиков. Пятиэтажки, ДК с колоннами, пара магазинов с вывесками Продукты и Культтовары, остановка с автобусом. Но наш путь лежал дальше, в частный сектор. Дома пошли как мазанки, с палисадниками, кое-где новые кирпичные, крытые шифером.

— Приехали, — сказал водитель, останавливаясь на окраине улицы. — Дальше пешком, тут везде пройдёте.

Я расплатился и поблагодарил. Мы выгрузились. Красные жигули фыркнули и укатили, оставив нас вдвоём на пыльной улице.

Рита огляделась: с одной стороны поля, с другой — частные дома, заборы, кусты сирени. Тишина, только куры где-то квохчут да собака брешет вдалеке.

— А какой дом? — спросила она, поправляя сумку.

— Сейчас будем искать, — я двинулся по улице.

Мы прошли несколько дворов. В одном, за низким штакетником, возилась пожилая женщина. Полола грядки в цветастом халате и платке.

— Женщина! — окликнул я, останавливаясь у калитки. — Подскажите, где здесь Дмитрий Самарин живёт?

Она выпрямилась, приложила ладонь к глазам, щурясь на солнце, разглядела нас.

— Дмитрий? Самарин? — голос старческий, но бодрый. — А вон, на том краю вулыци. Идить прямо, там побачите. Така хата размалёвана, вся в квитках. Вона сама соби таку вчиныла, хозяйка його, Любка. Не пропустытэ.

Мы пошли по улице, как женщина сказала. Прямо, до самого края. Рита рядом, гитара в руке. Солнце уже припекало, пыль взбивалась под ногами, где-то трещал мопед, пахло нагретой зеленью.

Дом увидели издалека.

Он стоял на отшибе, чуть в стороне от остальных, и сразу было видно — здесь живут не бедно. Новый кирпичный забор, крашеный зелёным, ворота и калитка чёрные, с завитушками ковки. А за забором дом. Большой, белый, с высокими окнами и крытый шифером. Ставни резные, крашенные голубой краской. И по всему фасаду разрисовано. Какие-то цветы, завитушки. Рука хозяйская видна. Ярко, весело, в глаза бросается.

— Ничего себе домик, — выдохнула Рита. — Прямо как с картинки.

— Размалёвана, — усмехнулся я. — Тётка не обманула.

Мы подошли к калитке. Я глянул через забор.Во дворе чисто, сложены дрова, стоит блестящая желтоватая жига тройка, и будка у забора. Большая будка, добротная, из досок сбитая.

— Эй! Хозяева! — крикнул я. — Есть кто?

И тут грянуло.

Из будки вылетело огромное серо-чёрное тело, лязгнула цепь, и на нас обрушился такой бас, что Рита вцепилась мне в руку. Московская сторожевая, здоровенная. С умными глазами, но пасть как у волка. Пёс заливался, прыгал на цепи, но до калитки не доставал.

— Тише, тише! — крикнул я, но куда там.

Дверь дома открылась. На крыльцо вышла женщина.

Лет тридцати, молодое лицо, приятное. Светлые волосы убраны под косынку, но выбиваются прядями. На ней фартук, весь в муке, и руки тоже белые. Она вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив мучной след, и прищурилась, разглядывая нас.

— Вам кого? — спросила с крыльца.

— Дмитрия нам, — сказал я. — Самарина.

Она помедлила, глянула на собаку, на нас, на гитару за спиной, на Риту. Потом спустилась с крыльца, подошла к калитке. Остановилась по ту сторону, разглядывая уже вблизи.

— А его нет, — сказала просто. — И когда будет, не знаю. Может даже завтра. А чего хотели?

— Приехали к нему по делу, — я запнулся. — К Димитрио...

Она вздрогнула. Взгляд её изменился, стал внимательнее, острее. Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Димитрио, — повторила она медленно. Развернулась к собаке:

— Граф! На место! — голос требовательный. Тот гавкнул ещё пару раз, но как-то неуверенно.

— Место, я сказала! — Люба указала рукой на будку.

Пёс нехотя поплёлся и залез. Люба закрыла дверцу на щеколду.

— Заходите! — мотнула головой нам.

Мы оказались во дворе.

— Проходите в дом, — сказала она уже другим голосом — теплее, хоть и сдержанно.

Собака снова зашлась лаем из будки, но она прикрикнула:

— Цыц, Граф! Свои!

Мы шагнули во двор. Женщина закрыла за нами калитку и пошла к дому, бросив через плечо:

— Заходите, чего встали! Руки вот только ополосну.

И мы пошли за ней в эту размалёванную хату, к незнакомой женщине, которая вдруг стала совсем другой, услышав лишь одно слово — Димитрио.

Она провела нас через сени, пахнущие сушёным укропом, и толкнула дверь в дом. Внутри чисто, просторно, по-деревенски уютно: беленая печь занимала полстены. Диван, мебель больше напоминали квартиру, как и цветной телевизор Берёзка. В воздухе витал тёплый дух свежеиспечённых пирожков и лука.

— Откуда сами? — спросила она, оборачиваясь, и кивнула в сторону лавки у окна: — Ставьте вещи пока вон туда, в угол.

Я сгрузил гитару и сумку, Рита поставила свою рядом.