Голос в камне. Исправлено и дополнено

Глава 1

Следователь по особо важным делам Артем Викторович Горелов не любил осень. Впрочем, он не любил и зиму, и лето, и весну тоже не особенно жаловал. Дело было не во временах года, а в том, что все они одинаково пахли чужой бедой. За восемнадцать лет службы — сначала в прокуратуре, потом в Следственном комитете — он привык к этому запаху, как привыкают к сырости в старом подвале. Перестаешь замечать, пока кто-нибудь не укажет.

Но сегодня было особенно паршиво. В Москве остался нераскрытым висяк по двойному убийству в Орехове. Он сутками сидел над материалами, выстроил версию, передал оперативникам, и на этом все заглохло. А вчера вечером, когда он уже собирался с работы домой, позвонил заместитель руководителя Главного следственного управления и сухим, канцелярским тоном сообщил, что по линии ведомства пришел запрос из Генпрокуратуры: в Приозерске — бывшем Красноозерске-44 — с августа пропали восемь человек. Местный участковый трижды подавал рапорты, дважды звонил в область, и лишь после восьмого заявления — когда счет пропавших перевалил за психологическую отметку 'один в неделю' — бумаги дошли до Москвы.

Красноозерск... Это название не было для него пустым звуком. Оно ассоциировалось с дедом. Местом его работы. И местом гибели... Точнее сказать, дед вначале считался пропавшим без вести. И только потом, следуя букве закона, стал считаться умершим. Он не баловал единственного внука частым своим присутствием — работа в этом закрытом городке поглощала почти все его время. Он, конечно, предлагал матери, после того, как она развелась с мужем — отцом Артема, переехать в Красноозерск, но та покидать столицу не пожелала. Потому видел деда Горелов раз в год во время дедова отпуска. Но уж весь свой отпуск Горелов-старший проводил с внуком. Чаще всего они отправлялись путешествовать. Бывало на море, бывало в среднюю полосу — в турпоход пеший, или по воде — на байдарках. Еще дед любил рассказывать. Обо всем на свете, что только было интересно внуку. Каждый такой отпуск деда Артем ждал, как праздника. Так продолжалось до двенадцатилетия Горелова. Потом дед пропал... Подробностей родственникам не сообщали. У деда осталась квартира в Москве, трехкомнатная 'сталинка'. В свое время он прописал в ней Артема, потому квартира осталась за ним. Жилье это долго пустовало — Артем с матерью жили в другом месте. Будучи подростком Горелов часто заходил в эту квартиру, в которую дед, все же, заезжал и поддерживал в приличном состоянии. Там же держал свою весьма обширную библиотеку. Артем заходил, брал книжки, или с собой, или читал их там же, лежа на диване. Обстановка квартиры будто сохраняла дедову присутствие. Еще там имелись семейные альбомы, в которых имелось много фотографий деда, матери, самого Артема... Когда Горелов женился, супруга настояла на ремонте. Ремонт уничтожил всю атмосферу дедова присутствия. Слава богу, осталась библиотека, хотя жена предлагала выбросить и книги. Но тут Артем уперся и библиотеку отстоял. И вот ему предлагают поехать в город, в котором пропал любимый дед. Конечно же Горелов согласился, только спросил:

— Почему я?

Потому что ты, Артем Викторович, у нас мастер по глухарям, — ответил зам главного — друг Артема без тени иронии. — И потому что все остальные на выездах. Давай, не в командировку тебя посылаю, а в санаторий. Воздух там хороший. Говорят, озера рядом. И еще, я же помню — ты рассказывал, что там пропал твой дед. Вдруг найдешь какие-то следы, чем черт не шутит.

Артем вернулся в кабинет и начал собирать портфель. Пальцы едва заметно дрожали. Он терпеть не мог это дурацкое телесное предательство. Восемнадцать лет в профессии научили его: эмоции — это просто химия. Хочешь справиться с делом — справляйся с фактами. Хочешь справиться с собой — дыши глубже и работай.

Он работал.

До города Горелов добирался на служебной 'Ниве'. Девять часов за рулем — сперва федеральная трасса, потом областная, потом дорога, которую и дорогой-то можно было назвать только из вежливости. Щебенка сменялась асфальтом с выбоинами, асфальт — бетонными плитами, плиты — опять щебенкой. Навигатор на сотом километре сдался и показывал белое пятно с надписью 'нет данных'.

За окном тянулись поля, брошенные еще в середине девяностых. Кое-где торчали остовы ферм. Лес стоял по обочинам черный, мокрый, словно его окунули в воду и забыли высушить. Дождь то начинался, то прекращался, но небо оставалось одного цвета — серо-желтого, больничного, как бинт после операции.

Горелов слушал радио. Оно ловило только 'Маяк' и еще какую-то станцию, где диктор монотонно зачитывал сводки погоды. Примерно через полчаса езды после последнего поворота начались 'пригороды' — десяток деревянных домов с заколоченными окнами. Затем — бетонный забор, тянувшийся вправо в лево насколько видел глаз, с остатками колючей проволоки поверху. Ворота были распахнуты, створки вросли в землю. За забором темнели корпуса — приземистые, широкие, с редкими битыми окнами. Завод. Или не завод. Горелов притормозил, вгляделся. Вывески не было — только над проходной, на ржавом жестяном козырьке, еще угадывались буквы: '...ПРИКЛА... БИОО...'.

Он не помнил, чтобы родители упоминали что-то такое в связи с работой деда. В памяти всплыла фотография: мужчина на фоне кирпичной стены щурится от солнца. Кирпичная стена. Наверное, где-то здесь. 'Нива' перевалила через невидимую границу, и табличка на обочине — облупленная, с облезшим гербом — сообщила: 'г. Приозерск. Население 2,7 тыс. чел.' Артем заглушил двигатель и вышел из машины, чтобы размять ноги и заодно осмотреться. Воздух пах сырой штукатуркой и почему-то йодом. Тишина стояла такая, какой не бывает даже в деревне — не лаяли собаки, не орали петухи, не тарахтели трактора. Только откуда-то издалека слышался гул — глухой, едва различимый. Может, котельная, а может, отголоски карстовых пустот.

Сам город открывался за поворотом сразу за корпусами бывшего завода и это было зрелище. Пятиэтажки стояли вдоль главной улицы, как зубы в челюсти старика: где-то выбиты, где-то потемнели, а где-то еще держались, но было ясно — ненадолго. Окна первых этажей забиты фанерой или заложены кирпичом. На балконах — выцветшее тряпье, которое никто не снимал годами. Асфальт пошел трещинами, в которых уже проросла трава. Светофор на ближайшем перекрестке не работал — висел на проводах, раскачиваясь от ветра, и напоминал повешенного. Центральная площадь — площадь Ленина, как указывала проржавевшая табличка на ближнем к машине здании — встретила Горелова памятником. Вождь простирал руку в сторону леса, но кто-то отбил ему кисть. Обломок валялся тут же, на постаменте. Видимо, выбросить ни у кого не поднялась рука, а пристроить кисть на прежнее место оказалось лениво.

Гостиница располагалась в здании городской администрации — двухэтажном сооружении с колоннами, покрашенном когда-то в желтый цвет, а теперь облупленном до серой штукатурки. Вывеска 'ГОСТИНИЦА' была написана от руки на листе ватмана и приклеена скотчем к двери.

Внутри гостиницы пахло хлоркой, паркетной мастикой и еще чем-то сладковатым — то ли ванилью, то ли трубочным табаком. За стойкой, обитой потертым дерматином, сидел администратор. Вернее, администраторша — женщина лет пятидесяти пяти-шестидесяти с крашеными в рыжий цвет волосами и таким выражением лица, будто она знала о вас всё еще до того, как вы переступили порог.

— Здравия желаю, — сказала она, не поднимаясь. — Вы, стало быть, из области? Или из самой Москвы будете?

— Из Москвы, — Горелов положил удостоверение на стойку. — Следственный комитет. Вам звонили, должны были забронировать номер.

Женщина взяла удостоверение, поднесла совсем близко к глазам. Горелов отметил, что у нее нет очков, хотя, судя по движению, они ей требовались. Администратор хмыкнула.

— Забронировали. У нас, товарищ следователь, весь этаж свободен. Кроме вас — никого. Так что выбирайте любой. Только в пятый не советую — там батареи текут. И в третий тоже — окно выбито, я картонкой заложила, но дует. Давайте в седьмой, он поприличнее.

— Спасибо, — Горелов забрал ключ — обычный, на деревянной груше с выжженной цифрой '7'. — Подскажите еще, как мне найти участкового? Кузнецов, кажется?

— А никуда ходить и не надо, — женщина махнула рукой в сторону двери. — Он с обеда сидит у нас в буфете, чай третий час пьет. Ждет.

Горелов кивнул, подхватил сумку и направился к лестнице. На полпути обернулся.

— Вы давно здесь работаете?

— Я здесь живу, товарищ следователь. С рождения. А работаю с тех пор, как муж умер. Пятнадцать лет.

— Тогда, может, вы расскажете мне про пропавших людей? Немного погодя, когда обустроюсь.

Женщина посмотрела на него долгим, странным взглядом — не испуганным, не любопытным, а скорее оценивающим. Так смотрят на врача, который приехал лечить болезнь, про которую местные знают больше него.

— Расскажу, — сказала она, наконец. — Только вы сперва с лейтенантом нашим поговорите. Он у нас тоже поначалу бодрый был. А теперь вон — чай третий час пьет и на двери косится.

Номер 'семь' оказался комнатой три на четыре метра. Кровать с панцирной сеткой, тумбочка, шкаф с полуоторванной дверцей, стол у окна и стул с продавленным сиденьем. Обои — желтые в коричневый цветочек — отставали по углам. На потолке темнело пятно протечки. Из удобств — раковина в углу возле входной двери, душ и туалет в конце коридора. Не санаторий. Общежитие? Наверное... Советского образца. Но выбирать не приходилось.

Горелов бросил сумку на кровать, проверил розетку (работала), включил ноутбук (заряжен), включил воду в кране (пошла ржавая, потом прозрачная). Затем подошел к окну.

Вид открывался на центральную площадь и дальше, на перспективу главной улицы. В сумерках город выглядел почти обжитым: кое-где горели окна — желтые, редкие, как последние угли в остывающем костре. Дымила труба котельной — отопление есть. Пощупал батареи: действительно — есть. На ближайшем перекрестке мигнул и зажегся фонарь. Один. На всю улицу.

Справа, в конце площади, темнело длинное двухэтажное здание с колоннадой — бывший Дом культуры, судя по остаткам лепнины. Слева — универмаг с заколоченными витринами. И тишина. Даже с открытой форточкой — ни голосов, ни музыки, ни шума машин. Только тот же самый, слышанный на въезде в город мерный гул: 'ух... ух... ух...' — словно где-то далеко билось огромное сердце.

Артем закрыл окно и задернул штору. Сел на кровать, достал из внутреннего кармана куртки сложенный вдвое лист — распечатку рапорта Кузнецова.

'...в период с 15 августа по 20 октября текущего года на территории муниципального образования Приозерск зафиксировано восемь случаев исчезновения граждан. Все случаи произошли в ночное время. Места исчезновения: жилые помещения первых этажей (7 случаев) и помещение котельной (1 случай). Общей характерной чертой мест происшествий является наличие значительных повреждений пола, перекрытий либо стен — трещин и провалов глубиной от 0,5 до 2 метров. Следов взлома входных дверей не обнаружено. Трупов не найдено. Поисковые мероприятия результата не дали...'

Дальше шли фамилии. Восемь фамилий. Старуха Архипова, электрик Кротов, фельдшер Мезенцев, кладовщица Бойко, сторож с водокачки Рябых, школьный учитель Моргунов и две сестры-пенсионерки Лидины. Восемь человек за два месяца. По одному в неделю, с пугающей регулярностью.

Горелов перечитал рапорт, сделал пометку в блокноте: 'Провалы до 2 метров. Похоже на карстовые. Проверить геологию.' Затем — еще одну: 'Первый этаж. Ночное время. Животные? Опросить'.

Ну, что ж, пора знакомиться с местным участковым. Как, бишь, его? Кузнецов? Артем поднялся с заскрипевшей кровати, вышел из номера, запер дверь и двинулся к лестнице, искать буфет.

Буфет располагался на первом этаже. Гостеприимно распахнутая дверь в местное отделение общепита находилась прямо по коридору за постом администратора. Это была не слишком большая комната с тремя столиками, буфетной стойкой советских времен и огромным электрическим самоваром, который, судя по звуку, работал с какими-то перебоями. Пахло лежалым сыром, дешевым кофе и все той же хлоркой.

Лейтенант Кузнецов оказался молодым парнем лет двадцати пяти — худощавым, белобрысым, с большими оттопыренными ушами и нервной манерой все время потирать ладони. Он сидел за дальним столиком, на котором стояли три пустых стакана в подстаканниках и пластмассовая тарелочка с единственной оставшейся надкусанной сушкой. При виде Горелова он вскочил, едва не опрокинув стул:

— Здравия желаю, товарищ майор! Лейтенант Кузнецов. Можно просто Саша.

Горелов пожал ему руку — ладонь была влажной и холодной. Парень явно нервничал.

— Сидите, лейтенант. Чаем угостите?

— Да, конечно! — Кузнецов метнулся к буфетной стойке, но администраторша — та самая женщина с рыжими волосами — уже сама несла поднос: два стакана в мельхиоровых подстаканниках, сахарница, пластмассовая тарелка с сушками. Как-то не сочеталась эта тарелочка с богатыми подстаканниками.

— Вот, мальчики, пейте, — сказала она, ставя поднос на стол. — Чай хороший, индийский. Не то что пакетики ваши московские. Меня, кстати, Валентина Степановна зовут. Если что понадобится — кричите.

Она отошла, но далеко не ушла — села за соседний столик и принялась перебирать какие-то бумаги, явно прислушиваясь. Горелов покачал головой, но прогонять Валентину Степановну не стал.

— Ну, докладывайте, лейтенант, — Артем сделал глоток. Чай действительно был хорош — крепкий, сладкий, согревающий. — Только давайте не по рапорту. Своими словами. Что у вас тут происходит?

Кузнецов помялся.

— Своими словами?.. — он покосился на Валентину Степановну, но та сделала вид, что увлечена бумагами. — Если своими словами у нас тут, товарищ майор, чертовщина.

Горелов поставил стакан.

— А поподробнее.

— Да нет, вы не подумайте, я человек адекватный, — зачастил Кузнецов. — Я в полиции с двадцати лет, у меня батя — майор и дядька — капитан, опер. Оба в Рязани служат. Я в эти экстрасенсы-полтергйесты не верю. Но тут... — он запнулся. — Тут что-то не ординарное. Я два месяца пытаюсь понять — и не могу. Люди пропадают прямо из квартир. Первый этаж. Ночью. Никто ничего не слышит. Соседи — глухие они, что ли? Но я всех опросил. Говорят: спали. А утром — дыра в полу. И человека нет.

— Дыра в полу — это карст, — спокойно сказал Горелов. — Я читал, что в этих краях большие карстовые пустоты. Может быть, проседание грунта. А дома ветхие, неухоженные, чему тут удивляться.

— Карст? — Кузнецов усмехнулся, нервно облизнул губы, потер ладони одну об другую. — Я тоже так сперва подумал. Тогда объясните мне, товарищ майор, почему по краям дыры — оплавленный бетон? Я посылал образцы в область. Мне ответили, что характер повреждений не соответствует механическому разрушению. Как будто его... растворили.

— Растворили? — переспросил Горелов.

— Химия какая-то, — Кузнецов понизил голос и наклонился через стол. — Я не химик, но там пахнет странно. Знаете, как после грозы? Озон. Хотя, вроде, озон газ не стойкий? И еще сырость. В квартирах очень сыро, словно в остывшей парилке. Кроме того... — он замялся. — Нет, не скажу. Примете за сумасшедшего.