Голос в камне

Глава 1

Следователь по особо важным делам Артем Викторович Горелов не любил осень. Впрочем, он не любил и зиму, и лето, и весну тоже не особенно жаловал. Дело было не во временах года, а в том, что все они одинаково пахли чужой бедой. За двенадцать лет службы — сначала в прокуратуре, потом в Следственном комитете — он привык к этому запаху, как привыкают к сырости в старом подвале. Перестаешь замечать, пока кто-нибудь не укажет.

Но сегодня было особенно паршиво. В Москве остался нераскрытым висяк по двойному убийству в Орехове. Он сутками сидел над материалами, выстроил версию, передал оперативникам, и на этом все заглохло. А вчера вечером, когда он уже собирался с работы домой, позвонил заместитель руководителя Главного следственного управления и сухим, канцелярским тоном сообщил, что по линии ведомства пришел запрос из Генпрокуратуры: в Приозерске — бывшем Красноозерске-44 — с августа пропали восемь человек. Местный участковый трижды подавал рапорты, дважды звонил в область, и лишь после восьмого заявления — когда счет пропавших перевалил за психологическую отметку 'один в неделю' — бумаги дошли до Москвы.

— Почему я? — спросил Горелов. Он знал, что вопрос лишний, но не мог не спросить.

— Потому что ты, Артем Викторович, у нас мастер по глухарям, — ответил зам без тени иронии. — И потому что все остальные на выездах. Давай, не в командировку тебя посылаю, а в санаторий. Воздух там хороший. Говорят, озера рядом.

Горелов положил трубку и еще с минуту смотрел на телефон. Красноозерск-44. Когда-то он слышал это название. Очень давно. В связи с человеком, чье лицо он помнил только по старой фотографии в семейном альбоме.

Артем хорошо помнил ту фотографию: мужчина лет сорока пяти в штатском костюме стоит на фоне кирпичной стены, щурится от солнца. На обороте — почерком матери: 'Михаил Гор. 1985'. Дед. Михаил Александрович Горелов. Пропал без вести в 1987 году где-то в этих краях. Он начал собирать портфель. Пальцы едва заметно дрожали — Артем терпеть не мог это дурацкое телесное предательство. Двенадцать лет в профессии научили его: эмоции — это просто химия. Хочешь справиться с делом — справляйся с фактами. Хочешь справиться с собой — дыши глубже и работай.

Он работал.

До города Горелов добирался на служебной 'Ниве'. Девять часов за рулем — сперва федеральная трасса, потом областная, потом дорога, которую и дорогой-то можно было назвать только из вежливости. Щебенка сменялась асфальтом с выбоинами, асфальт — бетонными плитами, плиты — опять щебенкой. Навигатор на сотом километре сдался и показывал белое пятно с надписью 'нет данных'.

За окном тянулись поля, брошенные еще в середине девяностых. Кое-где торчали остовы ферм. Лес стоял по обочинам черный, мокрый, словно его окунули в воду и забыли высушить. Дождь то начинался, то прекращался, но небо оставалось одного цвета — серо-желтого, больничного, как бинт после операции.

Горелов слушал радио. Оно ловило только 'Маяк' и еще какую-то станцию, где диктор монотонно зачитывал сводки погоды. Примерно через полчаса езды после последнего поворота начались 'пригороды' — десяток деревянных домов с заколоченными окнами. Затем — бетонный забор, тянувшийся вправо в лево насколько видел глаз, с остатками колючей проволоки поверху. Ворота были распахнуты, створки вросли в землю. За забором темнели корпуса — приземистые, широкие, с редкими битыми окнами. Завод. Или не завод. Горелов притормозил, вгляделся. Вывески не было — только над проходной, на ржавом жестяном козырьке, еще угадывались буквы: '...ПРИКЛА... БИООР...'.

Он не помнил, чтобы родители упоминали что-то такое в связи с работой деда. Фотография снова всплыла в памяти: мужчина на фоне кирпичной стены щурится от солнца. Кирпичная стена. Наверное, где-то здесь. 'Нива' перевалила через невидимую границу, и табличка на обочине — облупленная, с облезшим гербом — сообщила: 'г. Приозерск. Население 2,7 тыс. чел.' Артем заглушил двигатель и вышел из машины, чтобы размять ноги и заодно осмотреться. Воздух пах сырой штукатуркой и почему-то йодом. Тишина стояла такая, какой не бывает даже в деревне — не лаяли собаки, не орали петухи, не тарахтели трактора. Только откуда-то издалека слышался гул — глухой, едва различимый. Может, котельная, а может, отголоски карстовых пустот.

Сам город открывался за поворотом сразу за корпусами бывшего завода и это было зрелище. Пятиэтажки стояли вдоль главной улицы, как зубы в челюсти старика: где-то выбиты, где-то потемнели, а где-то еще держались, но было ясно — ненадолго. Окна первых этажей забиты фанерой или заложены кирпичом. На балконах — выцветшее тряпье, которое никто не снимал годами. Асфальт пошел трещинами, в которых уже проросла трава. Светофор на ближайшем перекрестке не работал — висел на проводах, раскачиваясь от ветра, и напоминал повешенного. Центральная площадь — площадь Ленина, как указывала проржавевшая табличка на ближнем к машине здании — встретила Горелова памятником. Вождь простирал руку в сторону леса, но кто-то отбил ему кисть. Обломок валялся тут же, на постаменте. Видимо, выбросить ни у кого не поднялась рука, а пристроить кисть на прежнее место оказалось лениво.

Гостиница располагалась в здании городской администрации — двухэтажном сооружении с колоннами, покрашенном когда-то в желтый цвет, а теперь облупленном до серой штукатурки. Вывеска 'ГОСТИНИЦА' была написана от руки на листе ватмана и приклеена скотчем к двери.

Внутри гостиницы пахло хлоркой, паркетной мастикой и еще чем-то сладковатым — то ли ванилью, то ли трубочным табаком. За стойкой, обитой потертым дерматином, сидел администратор. Вернее, администраторша — женщина лет пятидесяти пяти с крашеными в рыжий цвет волосами и таким выражением лица, будто она знала о вас всё еще до того, как вы переступили порог.

— Здравия желаю, — сказала она, не поднимаясь. — Вы, стало быть, из области? Или из самой Москвы будете?

— Из Москвы, — Горелов положил удостоверение на стойку. — Следственный комитет. Вам звонили, должны были забронировать номер.

Женщина взяла удостоверение, поднесла совсем близко к глазам. Горелов отметил, что у нее нет очков, хотя, судя по движению, они ей требовались. Администратор хмыкнула.

— Забронировали. У нас, товарищ следователь, весь этаж свободен. Кроме вас — никого. Так что выбирайте любой. Только в пятый не советую — там батареи текут. И в третий тоже — окно выбито, я картонкой заложила, но дует. Давайте в седьмой, он поприличнее.

— Спасибо, — Горелов забрал ключ — обычный, на деревянной груше с выжженной цифрой '7'. — Подскажите еще, как мне найти участкового? Кузнецов, кажется?

— А никуда ходить и не надо, — женщина махнула рукой в сторону двери. — Он с обеда сидит у нас в буфете, чай третий час пьет. Ждет.

Горелов кивнул, подхватил сумку и направился к лестнице. На полпути обернулся.

— Вы давно здесь работаете?

— Я здесь живу, товарищ следователь. С рождения. А работаю с тех пор, как муж умер. Пятнадцать лет.

— Тогда, может, вы расскажете мне про пропавших людей? Немного погодя, когда обустроюсь.

Женщина посмотрела на него долгим, странным взглядом — не испуганным, не любопытным, а скорее оценивающим. Так смотрят на врача, который приехал лечить болезнь, про которую местные знают больше него.

— Расскажу, — сказала она, наконец. — Только вы сперва с лейтенантом нашим поговорите. Он у нас тоже поначалу бодрый был. А теперь вон — чай третий час пьет и на двери косится.