Раймундо де Альба-Викто. Идальго и гобба-умница

— Нет! — вцепилась мне в рукав, полукровка. — Нам бежать надо.

Голос может врать, но не глаза.

Мольба и страх.

— Пожалуйста, — буквально повиснув у меня ну руке, шептала она, — пожалуйста...

Меня будто обдало огнём.

То ли из-за того, что солнечный свет теперь падал на меня.

То ли из-за того, что я хотел верить этим глазам.

Хотел и не мог.

Честь давно уже даже не мертва.

Хуже.

Измерена, взвешена и теперь торгуют ей оптом и в розницу.

С полукровкой, намертво вцепившейся в моей рукав, я пошёл к выходу из склепа, туда, где слышались копыта. Пошёл навстречу "врагам", в которых не верил. Навстречу войне, в которую не верил. Навстречу окончанию этого странного спектакля.

 

— Ay, Dios mío...

Истинный, что за пекло снаружи?

Будто на раскалённую сковороду попал.

Прикрыл ладонью глаза, чтобы хоть как-то спасти их от света. Облегчение если и было, то чисто номинальное от того, что всё, что я мог, я сделал.

— Пожалуйста... мы можем ещё попробовать от них оторваться на моей Руфо...

Меня начали утомлять "пожалуйста" и просьбы о бегстве, поэтому я оборвал её:

— Полукровка, тебе объяснили, что значит мой титул? Что значит Señor de la Única Torre?

— Дон Раймундо, вы правда не понимаете, что происходит...

Она назвала меня просто "дон Раймундо", опустив "де Альба-Викто, Señor de la Única Torre". Я не стал поправлять её, указывая на то, что я не позволял ей обращаться ко мне по усечённому наименованию, и даже сам ответил на свой вопрос:

— Señor de la Única Torre — сеньор единственной башни — это не про размер владения, это про честь. Про честь моих славных предков, мою собственную честь. Я не сбегу, даже если придётся стоять в одиночку против целой армии.

— Дон Раймундо, но ваш предок, когда армия короля Густаво II всё же смогла подойти на подмогу, уже как три дня был мёртв.

До чего же упряма эта полукровка.

Упряма и далека от понимания того, в чём смысл жизни идальго:

— Именно. Три дня солдаты, чья верность была оплачено золотом Хайльберга, не смогли взять башню, единственной защитой которой было имя. И имя это было — Кастильо де Альба-Викто.

После моих слов, полукровка, кажется, сдалась. По крайней мере перестала тянуть рукав в сторону.

Всадников было семеро.

Фернандо Херес-де-ла-Фронтера среди них не было.

Среди них вообще не было ни одного знакомого лица.

И одеты всадники были скорее, как бандиты, чем представители благородных семей.

— Дон Раймундо, не вздумайте умирать — вам ещё страну спасать. — тихо сказала полукровка, когда я пошёл вперёд, навстречу к всадникам.

Хорошо сказала.

Я полез в кошель, нащупал там монету. Золотой.

Обернулся, почти не глядя, бросил ей — она поймала.

— За что?

— Pagar la mentira — плата за ложь. — пояснил я. — Пусть ты и лжёшь, но твои слова приятны моими ушам. 

Иду.

Неспешно.

Правая рука на эфесе.

Жалею, что нет шляпы, ведь солнце, похоже, вознамерилось зажарить меня до хрустящей корочки.

Семеро.

Все в потертых кожаных куртках.

Лица небриты.

У седел — какие-то непонятные толстые палки с рукоятями.

— Кто такие? — спросил я, когда всадники, переведя своих лошадей на шаг, остановились в шагах пятнадцати от меня.

Тот, что был в центре — широкий в плечах — сплюнул, а потом бросил:

— А ты кто такой, чтобы спрашивать, pendejo?

Мерзавец?

Нет, это не слова Фера.

И это не его люди.

Он не стал бы связываться с такими.

— Я — тот, кто задает вопросы. — я не повысил голоса.

Ответом был смех, а потом вновь заговорил широкоплечий:

— Cabron, не знаю, что это puta тебе наплела, но она не стоит того, чтобы тут сдохнуть.

Я вынул шпагу из ножен.

Медленно.

— Слышь, — сказал он и направил на меня одну из тех палок, что я приметил, — нам нужна девка. Отдай. Нет — я тебя пристрелю, как собаку.

Я посмотрел внимательнее на его палку.

Короткая, как обрубок, с колесиком сбоку и выпирающей железкой в форме птичьей головы.

— Я — Рай...

Договорить мне не дали: палка гулко бахнула, укутывая всадников облаком дыма.

Мне в плечо ударило чем-то.

Я от неожиданности даже немного развернулся.

Из дыма послышался смех, периодически переходящий в кашель.

Дым вонял.

Это я чуял даже на расстоянии.

В моём чудесном камзоле в районе плеча теперь была дыра.

Я посмотрел на дыру.

Потом — на всадников.

Они перестали смеяться.

Крови и боли не было.

 

Всадники направили на меня свои странные палки.

Палки рявкнули — не в лад, как пьяные менестрели. Что-то просвистело там, где я только что стоял.

Шпага вошла в горло широкоплечему, не встретив сопротивления. Он захрипел, выронил свою палку, схватился за шею обеими руками, как будто это могло помочь.

Выдёргиваю клинок.

Тело широкоплечего мешком оседает вниз. Лошадь шарахается в сторону, едва не сбросив своего всадника — того, что слева. Молодого, с редкой порослью на щеках. Глаза — круглые.

Я делаю шаг вперёд.

Не к нему — к третьему.

Шпага скользит ему под мышку — в то место, где нет рёбер. Он охнул, сложился пополам и вместе с лошадью начал заваливаться вбок. Я едва успел отпрыгнуть, чтобы не оказаться под ними.

Четвертый разворачивает лошадь. Он намерен бежать.

Пятый, поднимает свою палку, но руки у него трясутся.

Я смотрю на него.

Он стреляет в воздух.

А потом разворачивает лошадь и скачет за четвёртым.

Шестой и седьмой уже далеко, а вместе с ними второй.

Я вижу их спины, мелькающие между деревьями. Копыта выбивают комья земли.

Лезвие было в крови по самую гарду. И правая рука — та, что сжимала эфес — тоже.

Ржание испуганных лошадей.

Два трупа в пыли.

— Полукровка, говори. — не оборачиваясь, приказываю я и начинаю чистить свою шпагу от крови.

 

Говорить полукровка любила.

И теперь я ей почти верил, ведь каждое слово своим молчаливым согласием подтверждали два трупа.

Кровь исчезла с ладони быстрее, чем я стёр её со шпаги.

Впиталась в кожу.

Из раны на плече выпал круглый шарик, названный полукровкой "пуля". Само оружие, из которого эта пуля была выпущена, называлось "пистоль". И работало не за счёт магии, за счёт пороха, того самого, что в фейерверках.

Камзол испорчен, и пока возможность как-то исправить это отсутствовала.

Из того, что я услышал, сейчас шёл год три тысячи восемьдесят третий после Падения Небес, а это значило что я провёл в склепе почти триста лет.

О том, что моя семья вычеркнута из списка Великих Семей, полукровка не упоминала, зато много говорила о штормах в Межреальности, разорвавших связи между мирами, о напасти насланной Тёмными богами, из-за которой почти вся Саламанка обезлюдела.

Говорила полукровка и о предсказании; о том, что шпага, рождённая в прошлой эпохе, остановит нашествие. И называла этой шпагой меня, отдельно акцентируя внимание на том, что она-то догадалась: речь идёт о шпаге, как метафоре идальго, а не об оружии.

— Предсказание, — поморщился я, — глупость. Истинный дал нам свободную волю и шпагу, чтобы мы сами решали свои судьбы, поэтому прошу в моём присутствии больше не упоминать свои языческие верования.

— Дон Раймундо, это...

— Я сказал. — прервал я её.

Полукровка посмотрела на меня так, что я усомнился в том, что недавно видел поклон в её исполнении.

Я видел такой взгляд у необъезженных лошадок, которым не нравилось то, что теперь они должны служить тому, кто ими владел. Но в конечном итоге они понимали, что для таких, как они, это великая честь служить таким как я.

Просто нужно время, чтобы это понимание пришло.

Время и жёсткая рука.

Когда меня утомили жара и слова полукровки, я жестом велел ей замолчать.

После уточнил — где находится ближайший к нам город.

Оказалось, что мы недалеко от Эльвенто.

Это была хорошая новость — там была церковь.

Мне следовало её посетить и исповедаться.

Глупости о том, что я теперь не тот, кому следует посещать церкви и исповедоваться, и о том, что сбежавшие всадники будут двигаться с подкреплением нам на встречу — из Эльвенто — проигнорировал.

Не было желания объяснять язычнице, что идальго без веры тоже самое, что и идальго без шпаги — самозванец.

Оседлав одну из лошадей, велел полукровке идти за своей Руфо.

От священника мне нужна была не только исповедь, но и подтверждение того, что я услышал от этой полукровки.

 

Триста лет.

Я закрыл глаза.

И когда открыл — ничего не изменилось.

Немилосердное солнце.

Круп Руфо и спина полукровки впереди.

Родные...

Я выясню, что же произошло.

Выясню, не будь я Раймундо де Альба-Викто, Señor de la Única Torre.

 

Полукровка опасалась, что бежавшие всадники приведут подкрепление.

Опасения не оправдались.

Стражники на городских воротах откровенно скучали, и верно бы пропустили нас без досмотра, но сержант с выражением поглядел на одного из своих подчинённый и тот, отлипнув от стены, перегородил нам городу.

— Предъявите бумаги.

Полукровка что-то быстро сказала.

Мелькнуло несколько монет, и с некоторой задержкой прозвучало:

— Проезжайте.

У стражников на воротах тоже были пистоли и то, что полукровка назвала "мушкеты".

Раньше алебарды теперь — это.

Я был ещё плохо знаком с новым оружие, но мне определённо уже не нравилось, возможно, даже больше чем не нравились маги и их магия.

Церковь носила отпечатки времени, которых раньше не было.

Ступени, ведущие к входу выщерблены множеством ног, прошедших по ним.

Лики святых на барельефах почти стёрты дождями.

Трещины в кладке.

Я оглядел площадь, дома вокруг.

Некоторые из них помнил.

Вон в том жил один из друзей моего отца. Мы несколько раз гостили у него.

— Жди. — бросил поводья полукровке и пошёл к дверям.

Она не успела поймать или, скорее не захотела ловить, и они упали в пыль.

Я не обернулся.

 

Я переступил порог.

Стало чуть легче.

Внутри не было столько солнца.

Пахло ладаном, воском — и ещё тем особенным, сладковато-затхлым дыханием старых камней, которые помнят исповеди лучше, чем сами грешники. Что-то едва слышно шептало пламя свечи перед алтарем.

Священник сидел в кресле у стенки исповедальни — старый, сутулый, с седой, жидкой бородой клинышком, в потертой рясе из грубого сукна. В руках — чётки из дешёвого дерева, почерневшие от пальцев.

Он поднял глаза.

И замер.

Увидел шпагу. Увидел мой камзол — зеленый с рваной дырой на плече со следами крови. Тёмное на зелёном.

Пауза.

Долгая.

Он медленно поднял бровь — левую, потому что правая приспущена была от старости, и казалось, что священник всегда смотрит с недоверием:

— Давно не были на исповеди, сын мой?

— Смотря — какой сейчас год идёт.

Священник посмотрел на меня с сомнением, которое перетекало в подозрение, но ответил:

— Три тысячи восемьдесят третий...

Я кивнул.

Полукровка не солгала.

— Дольше, чем я хотел бы, святой отец. — усмехнулся я краем губ. — Гораздо дольше.

Он не ответил на усмешку.

Встал.

Жестом велел мне подойти ближе.

— Ты в крови, кабальеро. И не только на камзоле. Я чую запах железа.

— Я убил сегодня, святой отец.

Тишина будто бы стала плотнее, даже пламя свечи, что недавно тихо шептало, притихло.

— Не на дуэли. — добавил я. — Их было семеро. Они напали первыми. Двоих отправил к праотцам. Остальные разбежались, как крысы.

— Ты защищал свою жизнь?

— Не только жизнь, но и честь. Честь — она превыше жизни, а эти семеро оскорбили меня, и испортили мой камзол.

Священник поджал губы так, что они побелели.

Долго молчал.

Потом сказал, и голос его был тих:

— Гордыня, сын мой. Вот что я слышу. Не раскаяние, а гордость убийством. Да, ты защищал свои жизнь, и честь. Но ты не пришёл в суд. Ты явился в церковь, и ты не жалеешь о крови.

Он подошёл ко мне.

Старый, сухой, но глаза — чёрные, как маслины.

— Епитимья, кабальеро, будет такой. Выслушай и не перечь, ибо я говорю тебе не от себя, но от имени Истинного.

Он поднял руку и стал загибать пальцы:

— Во-первых, постишься на хлебе и воде три дня кряду. Во-вторых, отдашь семье каждого убитого по пять золотых — не как плату за кровь, а как милостыню за упокой их душ. Ибо они — грешники, но также они творения Истинного. В-третьих, молитвенное правило на каждый день в течение всего года...

Священник замолчал, пристально всматриваясь на семейных герб, вышитый на груди слева, под дырой, оставленной пулей.

— Ты не представился, сын мой.

— Я — Раймундо де Альба-Викто, Señor de la Única Torre.

— Альба-Викто... — повторил он, и голос его стал глуше, будто из бочки, — твоя семья была отлучена в три тысячи тридцать первом за участие связи с Тёмными богами.

Пауза.

Он отступил на шаг.

Потом на два.

Уперся спиной в стену исповедальни, словно зверь, загнанный в угол.

— Ты — excommunicatus. Отлучённый. Anathema sit. Твоя душа — вне Церкви, как волк вне овчарни. Покинь это место. Немедленно.

Послышались слова молитвы.

Священник боялся меня.

Боялся и всё равно говорил то, что я должен был услышать.

Это полукровка не соврала.

Не соврала и в этом.

— Не мните о себе лишнего, святой отец, я говорил не с вами. — бросил я, прежде, чем повернуться к нему спиной и, указав пальцем вверх, добавил. — Я говорил с Ним.

 

Вышел.

Солнце ударило в глаза.

Полукровка стояла в тени, прислонившись к стене, и сжимала в руке поводья и моей лошади, и своей Руфо.

Она посмотрела на меня.

— Мне жаль, дон Раймундо.

— Жалость — для слабых. — отмахнулся я. — Нам нужно в аббатство Санта-Марии Д`Аррагонской. Я должен увидеть бумаги суда над моей семьёй.

— Но...

— Я сказал. — оборвал я её и, забрав поводья, запрыгнул в седло.

Она промолчала.

Только дёрнула щекой и тут же взлетела в седло.

Это вышло у неё лучше, чем вышел поклон. Видна была привычка.

 

По дороге в аббатство сделал небольшой крюк: необходимо было проверить имение, что у Эльвестро.

Имения не было.

Были руины.

Старые, заросшие уже даже не травой или кустарником, отдавшиеся во власть деревьев, что поднимали свои кроны в небо.

Подарок от жениха Клары, от этого торговца.

Имения никогда мне не нравилось. Я даже отказался переступать его порог.

Так почему же сейчас, смотря на его руины, я испытываю злость?

Пришпорил лошадь.

Скачка к аббатству продолжалась — теперь быстрее, чем прежде.

Мне нужны были ответы, которые могли быть в архивах обители.

Лошадь подо мной пала почти сразу после заката, когда проклятое солнца наконец скрылось за горизонтом.