Город

— Маги? Они наконец-то сумели пробить заслон? — в усталом голосе прозвучало столько напрасно скрываемой мольбы, что на мгновение посланнику показалась соблазнительно привлекательной перспектива ответить: да, милорд, и Пирокар, и Ультар, и все прочие — они здесь, томятся у порога и готовы обрушить на головы врагов всю мощь испепеляющего гнева Огненного Бога...

Но это было не так. В Хоринисе не находилось никого, кроме мастера Дарона, да и тот оказался за стенами города, а не монастыря, лишь по счастливой случайности. Ну или же провидению божьему — считать так было куда приятней...

— Никак нет, достопочтимый лорд Хаген. До Восточных ворот добрались те наемники, о которых тремя днями ранее докладывал Мика. С ними фермеры. Они требуют, — Альбрехт заметил опасные огоньки, промелькнувшие в глазах собеседника, — требуют безотлагательной аудиенции лично с вами, милорд.

— Требуют?! — неожиданно лидер злополучной экспедиции широким горячечным движением швырнул в стену золоченую миниатюрную статуэтку Инноса, служившую в качестве пресс-папье и придерживавшую один из уголков подробной, исполненной в самых мельчайших деталях карты окрестностей. Наполовину свернувшийся холст тотчас жадно поглотил Хоринис и ферму Лобарта.

— Требуют? — повторил Хаген уже спокойнее, с трудом сдерживая колотящую его мелкую дрожь бешеного исступления. — Эти отбросы, еще вчера угрожавшие мне и моим людям, сегодня находят мужество что-то требовать? Весьма смело для таких ничтожеств! — он опустил забрало шлема, и из-под него глухо прогудело: — Что ж, веди меня к ним. Посмотрим, как они будут валяться в канавной грязи, клянча впустить!

В последние дни Альбрехт не мог представить себе ничего хуже прогулок по улицам колотящегося в агонии города. Он бы безропотно — да что там безропотно, с благодарным ликованием на устах! — принял бой с шестью, а то и целой дюжиной орков, только бы не смотреть на эти серые тоскливые лица, провожающие закованных в играющие солнечными отблесками латные доспехи рыцарей завидущими взглядами. Предметом зависти являлся вовсе не роскошный панцирь: просто каждому было ведомо, что имевшие оказию приобщиться к ордену ревнителей Инноса получали пайки прямиком из армейских запасов, к которым не было доступа даже у самых почетных и влиятельных граждан. Альбрехт стыдился самого себя — отворачивающегося, пытающегося не замечать впалых щек, побледневшей высохшей кожи, болезненно мечущихся зрачков и выплевываемых вместе с зубами сгустков крови.

Хоринис балансировал на грани катастрофы. Отрицать это было бессмысленно. Но начальник совестливого воина отрицал вот уже третью неделю.

И сейчас его словно бы не заботило творящееся вокруг: гордо чеканящий шаг, лорд Хаген подобно отточенному столовому ножу разрезал нерешительную массу горожан, которые сгрудились было возле соизволившего покинуть свою резиденцию руководителя обороны. Ни один вопрос из тех, что переполняли верноподданных короля, так и не раздался в пасмурном дождливом мирке, в котором оказались заточены вчерашние невинные обыватели.

К стене главнокомандующий и его провожатый подходили уже в полном одиночестве.

Наверху их ожидал Руга с сотоварищи — там же, где с ними давеча и распростился Альбрехт. Вытянувшись в струнку, арбалетчик указал в сторону петлявшего за поднятым ныне мостом тракта.

— Парламентеры не сдвинулись с места, как и обещали, милорд.

— Парламентеры? Это они сами так себя кличут? — сухо усмехнулся Хаген. — Я бы скорее стал величать их побитыми псами, приползшими за милостью хозяина, которого вчера цапнули за кормящую их руку.

Альбрехт высунулся за обветшалые каменные зубцы: да, все и впрямь оставалось по-прежнему. У самого рва, захламленного размозженными ящиками, сломанными колесами и прочей никчемной рухлядью, полезной не более, чем стелющийся рядом плющ, негромко перешептывались два рослых детины в грубой кустарной броне. Поодаль же, близ пары телег, покрытых рогожей, расположились еще один наемник и кучка крестьян. Паладин не знал никого из них, но жалость нещаднее лапищ орка снова сдавила его сердце при виде этих простых работяг и их семей — сполна хлебнувших из соленой чаши горя, согнанных с собственной земли, которая кормила и одевала их, их дедов и прадедов не одно столетие.

Тем временем лорд, посовещавшись о чем-то с Ругой и отдав ему пару скупых приказаний, — ополченец, отдав честь, что есть духу понесся к высившимся неподалеку зданиям казармы — наконец-то присоединился к своему заместителю.

— Кто из вас, паршивых предателей, желал говорить со мной? — не самым дипломатичным образом начал он.

— Мое имя — Корд, и со мной мой друг — Ярвис, — невозмутимо ответствовал тот, чей доспех выглядел солиднее и прочнее. — Мы и эти бедные пахари пришли искать укрытия от подступающих полчищ волосатых бестий.

— Ах да, те самые, чьи дружки похитили у меня корабль! И наверняка с вами смутьян Онар! Я же должен принять вас с распростертыми объятьями, верно? — неприкрытым ядом сарказма, сквозящего в каждом слове генерала, можно было травить мясных жуков, да и, пожалуй, кого покрупнее. — Гляжу, вы совсем отупели от бесконечных грабежей и пьянства, мерзавцы! — уже без следа издевки холодно констатировал он. — Я не намерен пополнять голодные рты этого города пастями, что скалились на меня и моих людей в час невзгод. Убирайтесь туда, откуда притащились... падаль! — присовокупил лорд брезгливо.

Удрученный Альбрехт, и не чающий иного исхода дела, уже готов был спускаться обратно, вниз, когда несколько фраз наемника Корда заставили его, ошарашенного, буквально врасти в кирпичные блоки стены.

— Мы пришли не за милостью и подачками, Хаген. Мы пришли заключить сделку. На этих повозках, — он указал в сторону ранее примеченных Альбрехтом колымаг, — полно еды, которую мы ценой жизни многих достойных ребят доставили вам... можно сказать, на блюдечке, — внимающий им участник переговоров едва слышно фыркнул, но следил за речью куда серьезнее. — Пускаете нас и наших спутников — и все это будет передано под протекцию вашего Ордена. Все честно. Выбор за вами. Выбор, на мой скромный взгляд, очевидный, — позволил себе тихо добавить Корд.

Альбрехт не мог слышать этой ремарки, но был согласен с ней целиком и полностью; невообразимо было, чтобы кто-то в здравом уме отказался от такого подарка судьбы, да еще и получив при этом ценное дополнение в виде десятка способных держать мечи дюжих мужчин. Казалось, что и думы Хагена движутся в том же русле: во всяком случае, он повременил с очередной порцией брани и, тяжелым задумчивым взглядом окинув заманчиво топорщащуюся рогожу, обернулся к одному из привратников, тому, что в нетерпении пыхтел у лебедки, ожидая лишь распоряжения, одного короткого заветного слова.

Обернулся и вымолвил то, что заставило расцвести в душе Альбрехта самой настоящей весне, которой не страшны были ни небесная хмарь, ни мелкая противная морось:

— Открывай.

Заскрипел проворачиваемый рычаг; с надсадным скрежетом мост медленно, но верно опускался. Мост, что казался сейчас фермерам по ту сторону воистину дорогой в рай.

Наемники вернулись к своим компаньонам, передали раненого собрата, примостившегося на краешке одной из телег (у него по колено была отнята нога), на попечение женщин и вместе с несколькими батраками ухватились за скользкие от дождя ручки. Оставляя позади расхлябанные глубокие колеи, те неторопливо ехали навстречу жителям Хориниса, неся на себе нечто гораздо значительнее, нежели овечий сыр или мясо. На деревянных плоских спинах арб покоилась вера. Надежда. Боевой дух, готовый влиться в ослабленные изнурительным голодом тела.

Другая часть группы, бубня под нос, пожалуй, искреннейшие за весь свой век молитвы, последовала за ними.

В этот же момент на стене вновь показался Руга. Однако на этот раз не один: ничего не понимающий Альбрехт в немом недоумении воззрился на трусивших за ним ровной рысцой солдат в полном боевом облачении. Под энергичные покрикивания они в считанные секунды заняли позиции: под щелкучую какофонию спусковых механизмов в только что обретших новый приют беженцев грозно уставились полтора десятка арбалетов. Намек был понятен без комментариев: уютно устроившиеся в желобках каленые болты без колебаний клюнули бы любого, кто осмелился шевельнуться. Телеги, скорбно чавкнув слякотью шляха, замерли.

— Лорд Хаген... — начал было пораженный паладин, но начальник не выказал к нему и капли интереса.

— Право войти в город получают лишь верные слуги нашего славного короля Робара! — зычно возвестил он изумленных не менее Альбрехта парламентеров. — Среди вас этот титул заслуживает разве что Акил — он исправно платил городу положенное! Всем прочим я великодушно дарую шанс исчезнуть, пока их не нашпиговали отменнейшей сталью моих кузнецов!

Разъяренный Ярвис намеревался что-то возразить, но был прерван резким движением ладони Корда.

— Так вот как теперь ведут диалог святые воины Инноса... Что ж, мы уйдем. На этом острове найдутся леса и пещеры, которые, мнится мне, примут нас радушнее. Прощайте... милорд, — презрительно добавил бывший клеврет Онара, снова взявшись за ось.

— Продовольствие также конфискуется в пользу города, которому вы нанесли непоправимый ущерб, — Альбрехт был готов поклясться, что губы его патрона скривила гаденькая надменная ухмылочка — хоть и не мог видеть этого из-за громады шлема. — Бросай повозки, выродок! — отбросив церемонии, еще раз озвучил свой приказ Хаген.

Корд замешкался всего лишь на миг, мимолетное, не замеченное никем мгновение. А после, согнувшись в карикатурном поклоне, вдруг обеими руками вцепился в борт стоящей рядом арбы и опрокинул ее набок: по осклизлому месиву, подпрыгивая, покатились яблоки, безвозвратно утопали в нем некогда ароматные круги сыра, сочные колбасы, грибы...

— Пли! Огонь! — драконом взревел коварный переговорщик, и рукотворные жала, ковавшиеся для дубленых орочьих шкур, начали изуверскую охоту за теми, кого должны были оберегать.

Львиная доля стрелков метила в Корда, но тот не терял времени даром: желанную добычу укрыла собой перевернутая телега, которой выпал диковинный удел — послужить не только заурядным транспортным средством, но и неуязвимым щитом. Так и не утолив противоестественной жажды, снаряды беспомощно застряли в сырой дощатой туше. Лидер же обманутого отряда, в сумасшедшем кульбите перелетев через ров и почти вплотную прижавшись к студеному камню стены, стремглав бросился налево — под плотный навес непроницаемого бурьяна низины.

Под симфонию самых нескромных ругательств и щелчки перезаряжаемых арбалетов его примеру последовал и Ярвис.

— Шевелись, Бронко, — заорал он через плечо. — Живей!

Смуглый хлебороб, видимо, абсолютно ошалевший от заварившейся кутерьмы, неуверенно ступил в его сторону — и тут же рухнул наземь, пронзенный тремя метко пущенными болтами. Для остальных крестьян это словно послужило условным сигналом: голося и вереща, они, оскальзываясь и падая в разъезжающуюся под обувкой жижу, шарахнулись обратно, в направлении к усадьбе благородно помилованного Акила. Того же, не разумеющего, под чье крыло ему теперь стремиться, быстро заставил прийти к правильному заключению шлепнувшийся в дюйме от ступни болт. Земледелец кинулся вправо, по уходящей вверх, к маяку, тропе, и это было его роковой ошибкой. Оказавшись как на ладони, он так и не сумел потягаться в скорости с новой порцией оперенных преследователей. Не сумели и многие другие: коротко, истошно взвизгивая, падали и уже не поднимались сами обреченные фермеры, их жены, дети, друзья...

Последней жертвой свирепости ополченцев стал лишившийся опоры наемник-калека: безуспешно пытаясь карабкаться вслед за покинувшими его спутниками, он взвыл, когда очередной залп лишил его возможности двигать левой рукой — и двигаться вообще. Добили неподвижную цель прицельным попаданием в затылок — пусть отдавший зверское повеление лорд уже и вопил что-то о пленении и прекращении огня...

Если бы кто-то еще полгода назад сообщил Бастеру, что он сумеет-таки вырваться из Колонии, а погибнет вот так — нелепо раскорячившись под барабанящими по вываренной коже брони мелкими каплями — вор Нового Лагеря безумно бы расхохотался, а затем набил брехуну его хренову морду. Но теперь некому было ни смеяться, ни затевать бесшабашные драки...

До заветного поворота, сулившего надежную защиту от металлических наконечников, добралось лишь около полудесятка трясущихся в рыданиях, оборванных и измазанных — как и напророчил этим угрюмым неприветливым утром Хаген — в грязи людей, потерявших, впрочем, всякий человеческий облик. Они скрылись за мшистым склоном, наивно полагая, что кошмар уже позади.

Никто из уцелевших в кровавой бойне не достиг даже владений Акила.

* * *

— А твои прибауточки начинают мне нравиться, горлопан! — лающе гоготнул носитель знатного титула, краем глаза наблюдая за Бранком. Тот, пунцовый и натужно, точно мракорис после сытной трапезы, пыхтевший, хоть и нервно ерзал на месте, но к более агрессивным действиям приступать пока не спешил. Бесспорно, гудевший в башке отчизнолюба хмельной глас приказывал съездить кому-нибудь по несимпатичной физиономии, но таящаяся где-то в глубинах разума мажорная нотка рассудительности не позволяла этому искушающему плану воплотиться.

Проверив, легко ли скользит в ножнах щербатый, видавший виды баселард, странник, так беспокоящий назначенного за главного Орлана, оставил Бранка с его патриотическими тараканами и в который уже раз цепким взглядом обшарил фигуру "купца". В том, что кутила тот, за кого себя выдает, нашлась уже сотня весомых поводов усомниться; теперь же оставалось выискать лишь какую-нибудь, пусть бы и самую завалящую и крохотную улику, которая послужила бы окончательным подтверждением накопленных подозрений. И, конечно, не спугнуть добычу — пусть уверится в том, что свою роль отыгрывает столь убедительно, что трактирщики готовы наливать ему задаром хоть до дня возвращения богов...

Впрочем, проныра был ловок — настолько, что пристальный получасовой шпионаж не дал ровным счетом ничего конкретного. Прожигатель жизни, демонстративно позевывая и небрежно покачиваясь на своем седалище, вместе со всеми внимал разошедшемуся болтуну-барду, пряча высокомерную полуусмешку в темные жиденькие усы, и проявил интерес к повествованию только сейчас... да и то, судя по всему, лишь за тем, чтобы плутовски подначить и без того подогретого темным паладинским Бранка.

Впрочем, может, он недостаточно внимателен оттого, что поневоле увлекся переложенной на прозу (пусть и недурственную) песнью сладкоречивого поэта? Как ни крути, а плести тончайшие кружева словес (или попросту споро трепать языком) последний был большой мастак.

Хотя нет, причина все же была даже не в виртуозном рассказчике. Зазорно себе признаваться, но вкус к историям — да еще и таким, с добрых полвека непрерывно обрастающим фантастическими слухами и абсурдными домыслами подобно давно не килевавшемуся днищу корабля — все же стойко засел в давно распрощавшемся с молодостью теле. Слушать их — занимательнейшее занятие...