Грации солнца. Приманка для зверя

— Да как ты смеешь обвинять меня в корысти! — не выдержал наместник. — Сам знаешь! мыйо всегда возвращаются за жертвами!

— Ты продашь нашу землю и получишь полную суму рубинов, — продолжил приговорённый, не разобрав ни слова из речи власть имущего, — пока мыйо будет обсасывать мои кости? Так?!

— Заткните щенка! — приказал Клодиус. Легионер ударил строптивца по голове, и отверженный повис на руках воинов. Солдаты понесли юношу к площади, браня крепкими словами всё, что попадалось на глаза. "Суров закон, но это закон", — напомнил себе наместник, бессильно сжимая кулаки.

II

Преступлений и других ситуаций, повлёкших изгнание, в Флумун-викусе не случалось вовсе. Во всяком случае, записи о подобном в судебной книге не было. Мыйо нападали на деревню и раньше, но жители воспринимали нападения как предания давно прошедших времён. Потому, несмотря на поздний час, на площади собрались все, кто сейчас находился в деревне, даже самые древние старики и случайные путники, до сего момента спешившие поскорее уехать из-за неотложных дел.

Толпа, границы которой чётко очерчивались факелами, стояла напротив привязанного к двум столбам оглушённого подсудимого. Каждый считал своим долгом пожалеть Маниуса, наградить его добродетелями, которыми обычно награждали усопших, высказаться о нелёгкой доле жителей республиканских окраин.

Наместник и палач стояли перед осуждаемым. Клодиус облачился в тогу, дав понять, что суд окончится здесь и сейчас. Палач начал методично накалять железную печать с клеймом, вертя её в жаровне, наполненной тлеющим углём. Наместник произнёс длинную речь, пересказывающую закон. Народ молчал, что в данном случае означало одобрение.

— Постойте! — Кезо выбрался из толпы. — Постойте!

— Говори, Стаце. Только быстро, — разрешил наместник.

— Маниус Примус — мой лучший ученик. Он никогда не нарушал закона, всегда был почтителен...

— Мы помним, Стаце! — крикнули из толпы. — Но никто не хочет быть съеденным мыйо!

— Но мыйо мёртв! — парировал кузнец.

— Придут другие!

— У нас дети, Стаце!

— А он теперь всё равно сирота!

— Верно!

— Тебе дали слово, — констатировал наместник. — Теперь уйди и смирись.

— Так нельзя! — крикнул Стациус. В ответ толпа неодобрительно загудела. Маниус пришёл в себя и сразу понял, что происходит. "Я не забуду, Кезо", — подумал юноша, пробуя путы на прочность. Ухмылка палача остановила попытки отверженного — не сбежать. Солдаты оттеснили кузнеца в толпу, где его мгновенно схватили крепкие руки.

— Не время идти на принцип, — шепнул знакомый.

— Мы изгоним его, квириты! Все согласны?!

Толпа промолчала. Наместник подошёл вплотную к подсудимому и прокричал в ухо:

— Отныне ты — Маниус Примус Эксул! Запомни! Эксул!

— Я запомню! — крикнул приговорённый. — Всё запомню! И как вы попрятались по углам, едва заслышав свис...

Реплику осуждённого прервали крепкие пальцы палача, втиснувшие кусок кожи между зубов строптивца. "Щенок..." — тихо выругался Клодиус и скомандовал:

— Приступай!

Палач осмотрел раскалённое клеймило и сделал шаг назад. Сирота задёргался, в последний раз пробуя путы на прочность; взгляд юноши не отрывался от раскалённого клеймила. Крепкие пальцы палача схватили челюсть юноши; строгие глаза неодобрительно мигнули. Легионер прислонил клеймо ко лбу Маниуса. Слабое шипение сгорающей кожи потонуло в говоре толпы.

— Был гражданин! Стал изгнанник! — произнёс власть имущий. Палач отнял печать. На лбу осуждённого проявилась чёткая буква "Е" с чёрточкой вверху. Сначала юноша ничего не ощутил, через мгновение боль обрушилась на сознание. Маниус пытался держаться, сжимая зубами кожу, но боль и не думала отступать. Примус напряг руки и начал биться в агонии. Естество заполнила невыносимая боль; тело отчаянно дёргалось, только стягивая крепкие путы.

— Суд свершился! — обратился к присутствующим Клодиус. — Расходитесь!

Люди виновато опустили глаза и покинули площадь.

III

Изгнанника отвязали только утром. Каждый, кто видел полное ледяного спокойствия и застывшей ненависти лицо, ужаснулся.

— Мани, ты можешь взять столько своих вещей, сколько влезет в твою пиру! Не оружие! Не ножи! — крикнул наместник. — Не жадничай!

На этот раз Маниус расслышал власть имущего. Он кивнул, не произнеся ни слова.

— Ты должен понимать, что закон оберегает остальных! Ради них прими изгнание со смирением! Как выйдешь за ворота, забудь, что жил здесь! Не смей возвращаться, иначе мы тебя казним! — продолжил наместник. Изгнанник вновь кивнул и направился к дядиному дому.

Пол был кем-то тщательно вымыт, комнаты — убраны, только запах мыйо, не успевший выветриться, напоминал о вчерашней трагедии. Сирота взял крепкую походную суму и положил туда две чистые туники на случай холодов. Новый рыжеватый суконный плащ с капюшоном — пенулу — юноша сунул вслед за штанами. Поношенную бурую пенулу надел поверх туники. Места осталось немного: только для еды. Маниус забрал вяленую рыбу, хлебные лепёшки и немного овощей. Дядины меха кто-то наполнил свежей водой. Примус положил их на самый верх, завязал пиру и перекинул лямку через плечо. Всё. Гладий брать нельзя. Сердце сжалось от боли, когда отверженный понял, что покидает родной дом навсегда. Отчаянье заполняло душу из-за осознания собственной беспомощности.

— Живее! — крикнули солдаты, стоило сироте замешкаться у порога. Изгнанника проводили до края деревни, не сказав больше ни слова. Примус подошёл к валу и обернулся. Восходящее солнце освещало всё те же две улицы. Люди начали неторопливо выходить из домов и приступать к утренним работам, будто вчера ночью ничего не произошло. Изгнанник шагнул за ветхие деревенские врата. До спины донёсся глухой удар: стражники вернули на место засов.

IV

Когда деревня скрылась за полями, отверженный увидел человека, стоящего на дороге. Даже издалека юноша узнал силуэт учителя. "Кезо хочет что-то от меня?" — спросил себя Маниус, но думать не получалось: начавшие чесаться щёки не давали покоя. Примус снова тронул их руками, нащупав кровавую корку. "Мыйо", — со злобой подумал изгнанник, ускорив шаг. Кезо направился навстречу. Учитель просто шёл мимо, ничего не говоря. Когда ремесленники поравнялись, кузнец протянул юноше гладий, спрятанный в снабжённых поясом ножнах.

— Твой, — сказал учитель, не остановившись.

— Храни тебя Юпитер, Кезо, — ответил изгнанник. Примус остановился, опоясался мечом и побрёл дальше. "Прощай, Мани. Умри как мужчина", — мысленно напутствовал кузнец, провожая сироту печальным взглядом.

Пройдя с десяток шагов, Маниус огляделся. Глаза сами нашли семейное поле, за годы работы ставшее родным; невыносимая печаль заполнила душу. Примус сошёл с дороги и пал на колени, склонившись над колосьями. Он вспомнил, как весной вспахивал каждый кусочек этой земли; как следил за рабами во время посева. Как в прошлые годы вся семья дружно выходила на жатву. Как собравшись вокруг очага, они ели первый хлеб из свежепомолотой муки. Юноша посмотрел на небо, затем на землю.

— За что!? — крик отчаянья вырвался из груди. Сирота обнажил гладий и направил жало меча к шее; руки изгнанника тряслись; страх перед смертью воевал с отчаяньем.

— Вы этого хотите!? Этого!? — вопрошал Маниус, с трудом проглатывая воздух. Молодое тело напомнило о желаниях юности; воля к жизни начала брать верх. "Умереть в схватке с мыйо не позорно, — решил отверженный, — но если я выживу..."

— ...Я отомщу подонку Клодиусу, — вслух закончил юноша. — Клянусь Оркусом! Я отмщу!

Примус взглянул на чистое небо; пара птиц вспорхнула у края леса.

— Так вы слышали меня, проклятые боги, — прошептал изгнанник и поднялся с колен.

Маниус брёл, не выбирая пути, пока живот не начал урчать, подкрепляя звуки лёгкой болью. Пришлось остановиться и оглядеться: на земле лежала мощёная дорога, и густой сосновый бор рос по обе стороны от неё. Больше ничего. Изгнанник присел на краю дороги, развязал суму и достал пару лепёшек. Поглотив пищу, Маниус продолжил идти, всё ещё не разбирая направления. Разум отверженного отказывался уходить из прошлого, а медленная поступь ног не вызывала сильную усталость.

В бессмысленном движении прошёл день. Над лесом нависли сумерки. Примус снова сел у обочины и снова полез рукой в суму; периферийное зрение отметило шевеление в кустах. Глаза скосились; тело напряглось. Силуэт, что вырисовывался среди стеблей, нельзя было спутать ни с чем другим. "Мыйо! — подсказало не зрение, а скорее чувство. — Убью!" Рука выхватила меч, тело повернулось к врагу. Кусты замерли. "Не проведёшь!" — ноги сорвались с места, десница взмахнула гладием; в уши врезался свист. Гнев, весь без остатка вложенный в удар, направил клинок в морду зверя; глаза поймали блеск когтей монстра. Когти встретились с гладием; звон; руки безвольно выпустили рукоять. Тварь встала на задние лапы, готовясь обрушиться на жертву. Сердце отчаянно сжалось. Мерцание? Нет, это был клинок, пущенный точно в шею мыйо. Тело отпрыгнуло в сторону, чтобы не встретиться с тушей; мир перед взором расплылся.

Когда зрение сфокусировалось, изгнанник увидел светлое девичье лицо. Априка смотрела на юношу изучающим взглядом. Маниус поймал его, заворожённый незнакомкой. Зелёные глаза с окаймлёнными чёрными коронами зрачками переливались в мягком свете вечернего солнца. Внутри них была пустота и полнота, словно смотришь на огромное небо, в котором то загораются, то погасают светила, заставляя радужку переливаться вальсом перерождения. Лицо априки было мягким, но с выраженным носом и подбородком. Отливающие платиной волосы сначала прятались за уши, затем ложились на левое плечо и спадали на грудь. Очертание светлых бровей напоминало рисунок холмов с чёткой вершиной. Губы были не пухлые, но и не узкие. На них запечатлена то ли улыбка, то ли усмешка. Маниус смотрел в глаза априки, и горечь, гнев, обида, разочарование притуплялись. С каждой секундой становилось немного легче, немного спокойнее. Взгляд незнакомки активно бегал, оглядывая спасённого с головы до ног, затем надолго остановился на лбу. Вдоволь насмотревшись на клеймо, априка взглянула в карие глаза юноши, жадно сверлившие её. Губы незнакомки едва заметно шелохнулись. Дева подала сироте руку. Изгнанник сначала не отреагировал, продолжая любоваться незнакомкой, потом резко протянул свою, боясь, что она передумает. Кожа априки оказалось столь нежной и сухой, что рука Маниуса рефлекторно отпрянула. Дева сама поймала её, немного склонившись. Аккуратная ручка, как оказалось, может схватить крепче, чем лапа мыйо. Априка резко потянула спасённого вверх, помогая подняться. Вскоре Маниус встал напротив незнакомки почти вплотную; взгляд так и не смог оторваться от чёрно-зелёных глаз. Теперь они были ближе; сияние радужки завораживало бесконечно. Примус почувствовал тепло, ударившее в голову.

— Короткой ночи тебе, ромей, — поздоровалась априка. — Ты забыл свои вещи.

Дева обернулась, оставив взгляду матовый серебристо-белый меч. Аккуратный пальчик указал на пиру юноши. Примус вздрогнул; свежие силы влились в тело из ниоткуда. Несколькими уверенными движениями изгнанник закинул суму за плечо и нашёл в траве гладий.

— Идём со мной, — сказала априка, шагнув вглубь леса. Маниус слышал лишь монотонный звон, но пошёл следом.

V

Ветер приносил свист, извергнутый устами далёкого мыйо. Звук то нарастал, то исчезал, выдерживая неясный ритм. Белая фигура маячила впереди, грациозно шагая между деревьями. Маниус старался догнать её, перебирая ногами из последних сил. Усталое тело изгнанника то и дело клонило, заставляя руки искать опору. Априка ни разу не обернулась, но замедляла шаг. Путники двигались так, пока пески времени не спрятали солнце за горизонтом, обнажив миллионы меньших светил.

Луна скрылась за одиноким облаком, будто боясь взглянуть на дела, что творились повсеместно на Земле. Лес заполнился ночными тенями, приветствуя объятья сумрака. В одну из таких теней, бросаемых приметной сухой сосной, вошла априка. Дева села, оперевшись о ствол, и вытащила из-за дерева белую пиру. Незнакомка достала широкий белый плащ и закуталась в него, повязав шнурки у шеи красивым бантом. Изгнанник не обращал на неё внимание. Сражённый усталостью, он приземлился слева от априки, скользя спиной по широкому стволу. Тело юноши гудело от повсеместной боли, разум схлопнулся в бесконечно малую точку, стараясь перенести страдания. Отверженный тяжело дышал, поглощая из воздуха силы для спасения. Медленно, но неотвратимо боль начинала утихать, а разум — расширяться, возвращая себе утраченные уголки сознания. Из всех сочетаний звуков в ушах — только звон, но так проще, легче, спокойнее. Априка напомнила о себе теплом, шедшим от плеча, которого касалась рука изгнанника. Примус сконцентрировался на тепле, пытаясь согреть им не только тело, но и душу. Дева отпрянула от него и ловко накинула на голову капюшон, укрывший лицо от ночного холода, затем она снова прильнула к Маниусу, на этот раз стараясь прижаться как можно плотнее. Юноша расслабился, благодарно прислонив голову к плечу априки. Пески времени не успели пронести и пары горстей, как отогретая душа возжелала отворить уста:

— Ты априка? — вопрос разнёсся по округе сухим баритоном.

— Ага. Вы нас так зовёте, — звонкое сопрано заполнило пространство. Маниус слышал только звон.

— Ты — априка, — повторил изгнанник. Уста юноши закрылись, пока разум собирался с мыслями.

— Я — Маниус Примус Эксул, отверженный собственным народом. Они судили меня, словно я вор или убийца.

— Я знаю: я наблюдала.

— С самого рождения боги издеваются надо мной. Хотя нет, наверное, всё-таки они выбрали меня не сразу. Сначала я рос беззаботно, словно сын патриция. Отец держал лавку в Мирнии, он продавал... я не помню. Кажется, всё-таки богатые одеяния. Он часто водил меня на рынок и покупал сладости. Мама блюла дом, следя за порядком. Она была строгой, но доброй и понимающей. Маму любили даже рабы.

— Мне это неинтересно.

— Но какая-то богиня невзлюбила её, наверное, из зависти, а может...

— На свете один бог, и он одинаково милостив ко всем своим созданиям.

— ...нет, всё-таки из зависти. Мне было семь, когда пришла чума. Её принесли эти проклятые переселенцы с востока. Мерзкие отродья! Мама болела долго. Богиня, наверное, наслаждалась её мучениями...

— Ты слушаешь меня?

— ...а потом мама умерла, и отец стал злым. Он стал часто бить меня ни за что, больше не брал меня с собой на рынок...

— Ты с собой разговариваешь?

— ...отняли и его, даже такого плохого. Я скорблю по ним и по сей день. Потом приехал дядя и забрал меня. Он продал лавку отца и на полученные камни купил участок в Флумун-викусе и с десяток крепких рабов. Ну не дурак ли, как ты думаешь?