Записки неинтересного человека (часть 1)

Именно Лавочкин создал первую в мире низколетящую "дальнобойную" крылатую ракету (кажется, под кодовым названием "Буря"), которая, используя тепловое излучение от городов и некоторые специальные наземные ориентиры, была способна пролететь столько же, сколько и баллистическая ракета стратегического назначения, но на ужасно малой высоте... Именно Лавочкин создал первую управляемую баллистическую ракету стратегического назначения "Марс", ориентировавшуюся по звездам...

Кстати, пока не забыл: с испытаниями "Бури" был смешной казус. Стреляли по цели на Камчатке. Естественно, от ракеты оставались обычно "рожки да ножки". Посылали в тайгу солдат искать осколки (куски фюзеляжа, части двигателя и пр.), чтобы по координатам, где их нашли, оценить точность попадания. И вот, обнаружилось, что почему-то осколки странным образом группируются: кучка осколков тут, группа кучка — там, но между этими группками осколков были огромные расстояния. Конструкторы всполошились: в корпусе ракеты, видимо, какой-то дефект, раз происходит такой странный разброс осколков!

Я был в команде, которая анализировала статистику разброса осколков. (Дело в том, что в первое же лето после института я сломал ногу и, сидя на даче, прочитал "Теорию вероятностей" Елены Сергеевны Вентцель, став, благодаря этому, специалистом по статистике ящичного масштаба.) Мне пришла нелепая мысль: запросить осколки в Москву и посмотреть, какие они. Почему это мне взбрело в голову, не помню. Но как всегда, устами "младенца" глаголет истина!.. Оказалось, что все осколки из одной "кучи" оказались распиленными кусками! Дело было в том, что за каждый найденный кусок солдату платили трешник, ну, а почему бы не перейти на коллективный подряд? "Нашел сам — отпили товарищам!" Как в жизни все просто получается!

Но сам я попал на полигон полугодом позже, на испытания "изделия 400". Это была управляемая ракета класса "земля-воздух". Наземная система управления была по тем временам шедевром инженерной мысли: вычислительный комплекс этой системы мог управлять, кажется, 10 или 15 ракетами одновременно. Дальность стрельбы была 400 километров, откуда и кодовое название.

Однажды при запуске с полигона на Балхаше ракета потеряла управление и грохнулась где-то в степях южного Урала, попав то ли в отару овец и баранов, то ли в стадо коз и козлов. Советскому животноводству был нанесен значительный ущерб (с мясом было и без того плохо). Жалобу животноводческого совхоза, направленную в Минобороны, естественно, отрикошетили в ОКБ Лавочкина... Мы сидели на полигоне, ожидая выволочки от Генерального Конструктора. Но вскоре руководство полигона получило Правительственную телеграмму от Семена Алексеевича:

"ПОЗДРАВЛЯЮ УСПЕШНЫМ ИСПЫТАНИЕМ ИЗДЕЛИЯ 800 ТЧК

ЛАВОЧКИН".

Так ошибка вылилась в триумф: появилось "изделие 800", как пошутил Лавочкин.

Еще одно испытание едва не закончилось для всей нашей команды весьма трагически. Запускали "изделие 400" в очередной раз. Чтобы посмотреть пуск, мы забрались на здание командного центра — одноэтажного, но довольно высокого здания с плоской крышей. А нужно сказать, что пуск ракеты ПВО — зрелище потрясающее. Все привыкли смотреть по телевизору запуски космических кораблей, которые сначала зависают, потом медленно, будто нехотя, ускоряются и важно улетают, черти куда, исчезая в небе.

Пэвэошная ракета — это снаряд. Она больше всего похоже на "катюшу": также срывается, как собака с цепи, и тут же мчится, сломя голову, сопровождаемая огненным хвостом. Спустя некоторое время, подается команда набора высоты, ракета наводится на беспилотный самолет-мишень и...

Итак, пуск... Но на этот раз ракета, пролетев положенное расстояние после старта, резко повернула и полетела назад, на нас! И это все на очень небольшой высоте! Как потом выяснилось, какой-то умник перепутал управление рулями курса и рулями высоты!

Было очень страшно, сознаюсь. Все стали прыгать с крыши, а я не решился: днем, играя в футбол в условиях "песочного стадиона", я подвернул ногу, и она дико болела. Я просто лег на крышу, распластавшись на ней блином. Кое-кто последовал моему примеру: а чем на земле-то безопаснее?

Ракета с воем пронеслась прямо над головой (по крайней мере, так мне показалось со страху) и грохнулась примерно в километре-полутора от нашей пусковой площадки.

Все же жертвы были. Дело в том, что вокруг командного центра по периметру была проложена бетонная дорожка примерно двухметровой ширины. За ночь ее заметало хорошим слоем мельчайшего песка, как у нас заносит снегом. Каждое утро солдаты сметали этот песок, очищая дорожку, наваливая при этом сбоку что-то наподобие песчаного сугроба. Те, кто не допрыгнули до этого "сугроба", при приземлении на цементную дорожку оказались с травмами похуже, чем моя после какого-то несчастного футбола!

Да, кстати, вернемся к заголовку. Так чем же сбили Гарри Пауэрса? Ну, конечно, "изделием 400". Помните эту историю? Американский Президент Дуайт Эйзенахуер (как его у нас называли) был приглашен Никитой Хрущевым после официального визита посетить аж славное море священный Байкал. Там была уже проложена новая асфальтовая трасса от Иркутска до Листвянки... (Кстати, это была первая реальная польза России от американских президентов после войны. ) Но не тут-то было: пролетел вдоль-да-поперек по-над всей нашей необъятной Родиной американский самолет-шпион. Пытались его МИГами сбить — не достать ("Дедка бил-бил — не разбил, бабка била-била — не разбила..."), а вот "изделие 400" свое дело сделало! ("А мышка бежала, хвостиком махнула...").

Хотя ходили слухи, что ракета в самолет не попала, а взорвалась где-то рядом, но американский пилот со страха катапультировался. Ну, и хорошо: убивать — это не по-христиански, а Россия ведь самозванно зовется "богоносной страной". Дай Бог ему, Гарику, здоровья, успехов и личного счастья в семейной жизни, как любил говорить один мой знакомый генерал!

Мой первый подчиненный

Моя вторая работа была у Якова Михайловича Сорина, человека заслуживающего особого рассказа. У Якова Михайловича я был третьим сотрудником: весь отдел состоял до моего прихода из трех человек — начальника отдела, его зама и помощника по режиму, отставного старичка-полковника. Потом появился я — первый и единственный подчиненный.

Как известно, все в мире либо развивается, либо умирает. Время умирать нам еще не пришло, а посему мы развивались. Стали появляться новые сотрудники и вскоре выяснилось, что и мне нужны помощники.

Не помню уж как, но в отделе кадров появился этакий молоденький старичок-боровичок. Звали его Юрой Конёнковым. Был он маленького роста, с живыми, но слегка смотрящими куда-то в пространство глазами. Выпускник Физтеха, работавший за 2 руб. 60 коп. почасовиком в каком-то вшивом техникуме. Мне предложили его в качестве первого подчиненного, и я, не раздумывая, его взял, поскольку благоговел перед Физтехом.

Было это в 1960 году. С этого началась моя дружба с Юрой, которая продолжалась до самой его смерти.

Юра был внуком всемирно известного скульптора Сергея Тимофеевича Конёнкова, который долго его не признавал, осерчав на своего сына, посмевшего жениться на еврейке. Дед признал внука, когда тот уже заканчивал институт.

Юра был человеком далеко не легким, если не сказать, что очень тяжелым. Он всю жизнь конфликтовал со всеми начальниками, до и после меня. Но у нас с ним отношения было прекрасными — видимо, сыграли свою роль взаимная симпатия и отношения на равных.

Работали мы все время вместе, над одними и теми же задачами. Никогда не возникало вопросов об авторстве или приоритете, хотя в том возрасте — было нам по 25 — это случается нередко: ну, как же — первая идея возникла, и вдруг она единственная на всю оставшуюся жизнь? А тут дели с кем-то пальму первенства!

Жили мы рядом: я у гостиницы "Советской", а он около шашлычной "Антисоветской", называвшейся так в народе, поскольку располагалась она как раз напротив гостиницы "Советской" через Ленинградский проспект. По выходным я ходил к Юре, и мы играли блиц-партии в шахматы часов по пять-шесть кряду, доводя себя до состояния близкого к умопомешательству. К тому же, Юра пил все время буквально чифирь, заваривая пачку чая на литр кипятка. Помню, как однажды после такого "чая", идя от него домой, я переходил Ленинградский проспект и чувствовал будто я лечу по воздуху, а машины проезжают сквозь меня, не оставляя следов. (После этого я перестал пить "конёнковский чай".)

По совпадению душевных наклонностей мы оба болели за московское "Динамо", а посему частенько ходили вместе на футбол, благо, что стадион "Динамо" был буквально в ста метрах от наших домов.

Ну, и выпивали, естественно, вместе. Вкус у Юры был подпорчен, видимо, в юности: он любил "портвишок" и сладкое красное "винишко". Я предпочитал водку. (Впрочем, кто его разберет, у кого был вкус-то испорчен?) Вскорости, наши вкусы совместились. Да и что было делать: приходишь к Юре, а у него, кроме портвейна, и выпить нечего. А приходил он ко мне — у меня, обратно же — ничего кроме водки!

Даже когда мы "разбежались" от Сорина, мы продолжали с Юрой дружить так, как дружат, наверное, только друзья детства: бескорыстно, бездумно и безотчетно. Ездили вместе на конференции, написали несколько статей и даже две книги.

В шахматы играть перестали, но у нас появилась новая страсть: нарды. В них мы играли уже просто до сумасшествия: однажды проиграли с 4 часов вечера до 7 часов утра следующего дня, а потом так и свалились с ног!

Собственно, все это я пишу, чтобы понятнее был наш непонятный с Юрой поступок в те времена, когда мы работали у Сорина.

Вы помните, в январе 1959 года Фидель Кастро (кстати, с благословения тогдашнего американского президента) совершил переворот на Кубе. Американцы быстро уразумели, что пустили козла в огород, и начались вселенские неприятности. Правды о событиях никто в Союзе не знал, а бородатый и молодцеватый Фидель почти у всех вызывал только симпатию (конечно же — по сравнению с нашими "старпёрами").

Мы с Юрой решили собрать деньги в фонд революционной Кубы. Как положено, составили ведомость и пошли в люди. Восторженных мальчишей-кибальчишей было хоть пруд пруди. Уже вскоре мы набрали приличную сумму и с гордостью принесли ее в Комитет ВЛКСМ нашего "ящика". Тамошние молодые функционеры с любопытством на нас поглядели, но деньги под расписку взяли.

Мы были безумно горды первым в жизни гражданским подвигом! Но прошло дня два-три, вызывают нас в тот же комитет, где уже сидит какой-то "внешний", незнакомый нам чиновник то ли от партии, то ли от комсомола и начинает выговаривать нам, чтобы мы не лезли со своей инициативой, куда не следует. "Будет нужно, мы сами скажем, чтобы собирали деньги на что надо. А с этой инициативой вы еще и вашими комсомольскими билетами можете поплатиться!"

Так что бывало и так!

ВСТРЕЧИ С ТИТАНАМИ

Гражданский подвиг, о котором мало кто знал

Мне хотелось бы вспомнить об одной истории, о которой я узнал давно, но дал слово никому о ней не рассказывать. История эта касается Бориса Владимировича Гнеденко и раскрывает еще одно удивительное свойство этого человека.

На банкете, состоявшемся после защиты докторской диссертации Александром Дмитриевичем Соловьевым, Андрей Николаевич Колмогоров провозгласил примерно такой тост за Бориса Владимировича:

— Я хочу поднять бокал за Бориса Владимировича, который является лидером советской школы теории надежности. Но мне хотелось бы, в первую очередь, выпить за него как за гражданина.

Во времена "советского патриотизма" услышать такой тост от Андрея Николаевича, которому какие-либо "официозные" словеса были совершенно чужды, было крайне необычно. Видимо, решил я, что-то особое кроется за этим тостом. Я не удержался и, подсев к Андрею Николаевичу, которого знал по встречам у своего Учителя — Гнеденко, спросил, что тот имел в виду, говоря о Гнеденко как о гражданине. Колмогоров ответил:

— Дело в том, Игорь Алексеевич, что Борис Владимирович в тяжелом 37-м году спас жизнь одному человеку.

Было ясно, что в дальнейшие объяснения Андрей Николаевич пускаться не собирается...

В один из вечеров, когда я пришел к Борису Владимировичу домой с подборкой материалов для очередного журнала "Надежность и контроль качества", где я был его замом, его что-то задержало на кафедре теории вероятностей в МГУ. Наталия Константиновна, его жена, накрыла чай, как всегда, на столе, уставленном домашними вареньями разных сортов. За чаем я рассказал ей про свой вопрос Колмогорову. Наталия Константиновна поведала мне, что в 37-м на Колмогорова кем-то был написан подметный анонимный донос. Но НКВД играло "в чистую игру": им нужно было свидетельство конкретного человека. Их "выбор" пал на Бориса Владимировича, друга и любимого ученика Андрея Николаевича. Гнеденко несколько недель продержали в подземных застенках на Лубянке, пытали ярким светом, не давая спать, доводили почти что до состояния безумия. Но никаких подсовываемых бумаг он так и не подписал, после чего его все же выпустили на волю. Колмогорова не тронули за отсутствием "подтвержденных фактов".

Наталия Константиновна сказала мне: "Только никому об этом не рассказывайте: ни Андрей, ни Борис страшно не любят об этом вспоминать".

Я бы и не рассказал, если бы сам Борис Владимирович в 1991 году во время одного из своих визитов в Америку, который я организовал через Университет Джорджа Вашингтона, не поведал бы об этом эпизоде в интервью для журнала "Statistical Science", когда его спросили, коснулся ли его советский террор 1937 года.

Об этом же эпизоде Борис Владимирович очень подробно рассказал мне и сам двумя годами позже во время своего последнего визита в Америку по приглашению американской телефонной компании MCI, с которой я тогда сотрудничал.

"Отец фракталов"

Кто не знает сейчас "отца фракталов" — Бенуа Мандельброта? А я могу похвастаться, что он в 1969 году выступал у меня на секции "Вероятностные методы" на Международной конференции по исследованию операций, происходившей в Венеции. И одновременно, к стыду своему, признаюсь, что я тогда ничего не понял, чем уж так интересно очевидное (как мне, необразованному, казалось) увеличение длины береговой линии Великобритании при увеличении масштаба карты. Правда, к моему оправданию, тогда Мандельброт еще не

развил до конца своих методов построения фракталов.

Мандельброт построил красивейшую математическую теорию, позволяющую строить так называемые фракталы — геометрические объекты удивительной природы: каждая их часть при увеличении состоит из подобных же "узоров", что и исходная фигура. Но именно не из аналогичных, а из подобных — это не простое разделение плоскости на все боле и более мелкие квадратики или треугольнички (и так до бесконечности). Фигуры с "погружением" в объект отличаются друг от друга, но остаются удивительно похожими "генетически". Чтобы не утомлять вас рассказами о красоте, я лучше вам эту красоту покажу.