Бруно Карара. Дракон и драгоценная семья

Венделорец снова стреляет. Снова уклонение. Потерял ещё полсотни метров.

Мы уже не трёх тысячах, на полутора.

Смотрю в зеркальце. Тот всё ещё там. Ждёт.

Abschwung. Пикирование с разворотом.

Ручку от себя. Самолет сваливается в крутое пике. Земля приближается со страшной скоростью.

Он бросается в погоню.

Ухожу в пике. Двигатель ревёт на пределе. Скорость растёт.

Жду.

Сто метров до земли. Восемьдесят. Шестьдесят.

Ручка на себя.

Машина дергается, перегрузка прижимает меня к сиденью. Крылья скрипят, их каркас содрогается от нечеловеческой нагрузки.

Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, проходя над самыми верхушками деревьев. Земля рядом.

Вижу противника.

Balilla проскочил мимо.

Я оказываюсь у него на хвосте.

Почти нажимаю на гашетку.

Треск.

Вибрация.

Перевожу взгляд влево. На крыло. Ткань начинает отрываться, обнажая деревянные рёбра. Расчалки лопаются с металлическим звоном.

Я знаю этот звук. Я слышал его в боях, когда вражеские самолёты разваливались в воздухе.

Пытается выровнять самолёт, уменьшить нагрузку. Бесполезно. Крылья уже повреждены. Вибрация нарастает она переходит на фюзеляж. Чувствую, как хвост начинает ходить ходуном.

Вибрация нарастает.

Расчалки лопаются одна за другой.

Ткань крыльев разрывается в клочья.

Левое крыло дергается ещё мгновение, и оно оторвётся.

Отрывается.

Самолёт переворачивается.

Фюзеляж начинает разрушаться дерево трещит, ткань свистит в воздухе.

— Тебе проиграл не я, а эта машина! успеваю проорать я.

Это единственное, что мне остаётся.

— Бруно. заметив меня, перекрикивая общий шум, орёт Мончини.

Рукой машет.

Машу ему рукой в ответ и иду дальше, к стойке.

Сделаю вид, что не понял, что меня за стол приглашают: опять будет трепаться, либо убеждая меня в том, что abschwung Гюнтера изначально был обречён, не предназначен Fokker Dr.I для таких нагрузок, что ещё терпимо, ведь я с этим почти согласен, либо, что куда хуже и бывает куда чаще, начнёт рассказывать о своих многочисленных родственниках.

У них, у этих родственников, постоянно что-то происходило. Кто-то на ком-то женился, разводился или изменял. Кто-то умирал, кто-то рождался. У кого-то случился прыщ на носу, а у кого-то большой урожай помидоров. При чём всё это и прыщи, и рождения-смерти, как я понял, для Мончини имели одинаковую важность. И, как это не странно, высокую важность. На столько, что этой информацией непременно нужно было поделиться с окружающими. А если уж среди этих самых окружающих находился кто-то из местных (а они к несчастью были тут на каждом шагу), так тот непременно припомнит, что у его тётки было тоже самое, а после она умерла или родила или ничего не случилось, но и об этом всё равно необходимо непременно рассказать.

Розалинда женщина во всех отношения приметная.

И мягко говоря выдающихся форм находившаяся сегодня за стойкой, когда я всё же добрался до неё, в неуловимое мгновение распалась на двух девчушек лет двадцати Розу и Линду, отчего-то уверенных, что никто не может отличить одну от другой.

— Бруно, а мадам сказала тебе больше не наливать. радостно сообщила Роза, Линда же продолжила работать.

— Так пусть не беспокоится, я себе сам налью. успокоил я девушку и, перевесившись через стойку, подхватил две бутылки.

Поставил на стойку перед собой.

Одним движением открыл крышку, отбросил в сторону. С надеждой, что она в кого-то попадёт.

Раскрыл пасть, опрокинул бутылку.

Подождал пока содержимое вольётся в меня.

Положил руку на вторую бутылку, вознамерившись и с ней повторить тоже самое, но Роза тоже ухватилась за бутылку:

— Бруно, это ж Vecchia Romagna возьми что подешевле, тебе ж всё равно, что пить

Конечно, мне всё равно, что пить, ведь с тех пор как стал драконом, я утратил способность пьянеть, но тут вопрос в другом.

— Например, три бутылки апероля? подмигнул я ей.

— Вообще-то я предпочитаю негрони. сделала обиженное личико Роза.

— Негрони предпочитает Линда. не поддался я на обман и разжал пальцы, позволяя забрать дорогой коньяк.

Роза поспешила отвернуться, вроде как чтобы поставить бутылку на место, но от моих глаз не укрылось: девчушка сияла.

— Значит, три бутылки апероля?

— За счёт мадам Цирцеи. кивнул я.

— И чего-нибудь пожевать?

— И чего-нибудь пожевать.

Грот я покидал с Розой на плече и корзиной руке, под успевшие изрядно надоесть шутки о том, что бессовестный дракон тащит к себе в логово очередную красотку.

— Бруно, смотрю опять без сапог.

Сапог действительно нет.

Видимо, их остатки слетели во время полета. Они постоянно слетают, чтобы не делай.

Хотя не важно то что он них осталось после того, как я, вытаскивая паренька из кабины, их разорвал сапогами и назвать было нельзя

— Ещё немного и правда подумаю о том, чтобы ходить босым.

— Ты это говорил в прошлый раз.

— Говорил?

— Точно. И в тот раз, что был до того. Ты всегда так говоришь.

— В этот раз и правда подумаю.

— А почему ты не хочешь босиком, как все, ходить? Я вот хожу.

И тут же, желая продемонстрировать свои босые пятки, едва не свалилась с моего плеча.

Если я не изменил наклон корпуса и не поддержал её точно бы упала.

Повезло ей, что реакция и чувство баланса у меня теперь куда лучше, чем у людей.

— Боюсь, как бы кто такое не удумал сотворить со мной. быстрым движением пальцем я пощекотал Розе её нагую ножку.

В этот раз избежать падение оказалось сложнее.

Роза даже ухватилась за моё крыло.

— Che fai, birbante! своё восклицание Роза подкрепила лёгким ударом по голове. А если б я свалилась?

— Я б вернул тебя в грот и взял с собой Линду. Не хватало чтобы я, благородный дракон, проводил ночь с падшей женщиной.

— Девушкой. не без гордости уточнила Роза.

— Девушкой? чтобы показать своё удивление я специально остановился.

— Девушкой! Глупый ты дракон. в этот раз удар по голове оказался куда ощутимее. Думаешь, так легко найти себе парня, если весь остров видит, как ночь-через-ночь ты таскаешь меня в своё логово?

— Я отказываюсь пользоваться твоими услугами при свидетелях. эту фразу я произнёс как можно громче, чтобы прохожие точно услышали.

— Не называй это так. она вновь ударила меня по голове.

— Как хочу, так и называю. Если что не нравится можешь начать звать не помощь.

Звать на помощь Роза не стала.

Звать на помощь было бесполезно.

Чтобы попасть в La Culla del Drago, Колыбель Дракона, пришлось взять Розу на руки.

Когда-то это была просто известковая пещера, колодец, но море взяло своё и часть породы обвалилась, образовав уютную бухту, или калетту, как её называли венделорцы. Уютную, хорошо защищённую от ветра и непогоды. Что особенно важно недоступную для людей: с моря войти было практически невозможно слишком узкий проход, слишком много кораллов, а сверху чтобы спускаться сверху нужно было быть драконом.

У меня тут было скромно.

Большой штабной шатёр, хайльбергский, простое по форме сооружение, больше похожее на коробку с двускатной крышей. Не смотря на название для меня об был маловат. Да и не для себя я его ставил для девушек, что периодически таскал к себе.

Стол. Стулья, на любой вкус, — для всё тех же девушек. Табурет для меня (умаявшись искать такой стул, чтобы спинка не мешала крыльям, я решил, что табурет будет идеальным решением).

Ящики, накрытые тентом, — для всякого нужного. Туда, пока Роза раскладывала на столе еду, я спрятал запасные патроны, собирался закинуть и поясную сумку, а потом найти место и для винтовки, но остановился.

— Роза, я тебе показывал свою покупку?

— А я всё думала, когда же ты начнёшь хвастаться

— И правильно думала о таком нельзя молчать. Это тебе не всякая мелочь вроде мелких сор и сопливых младенцев. Это Ischlerstutzen. А Ischlerstutzen это не просто оружье, это легенда, дыхание самой истории. Эта красавица родился не в оружейной мастерской, среди запахов масла и стружки, как рождаются прочие. Она родилась в императорской охотничьей резиденции в Бадише. Местный оружейник, Вольф Лейт, создал первое ружье этого типа для охоты в горах. Но настоящую славу ему принес император Франц I, который был страстным поклонником именно этой модели. Император был ярым сторонником однозарядного ружья один ствол, один выстрел

— Бруно, ты хотя бы постеснялся при мне так её обнимать-нахваливать: я же могу начать ревновать.

— И совершенно зря. Ты же знаешь: есть вещи, для которых я не могу использовать штуцер.

— Знаю. Но ты можешь использовать мою сестру. И регулярно ведь используешь.

Манера местных каким-то образом любой разговор переводить в разговор о родственниках не переставала меня удивлять.

— Но, когда я вас обеих сюда приношу, ты почему-то не против.

— Ты ничего не понимаешь. Это другое.

Другое, так другое.

Ввязывать в спор у меня не было никакого желания: венделорцы от споров и склок разного толка получали чуть ли не физическое удовольствие.

Спрятал штуцер и пошёл к столу.

Там уже всё было готово.

Апероль я пил прямо из бутылки. Не чтобы показать свою мужественность или что-то ещё. (Сомнений в моей мужественности ни у кого и возникнуть не могло. Двухметровый дракон. Чешуйка к чешуйке, как в доспехах минувших эпох. Кожистые крылья сложены за спиной. Голова морда ящера, с рогами и острыми зубами. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками.) А потому что моя пасть была предназначена для того чтобы рвать плоть и глотать её потом кусками. В связи с чем оставалось загадкой как это так вышло, что я могу членораздельно говорить.

Роза к аперолю сегодня прихватила моцареллой в маринаде: маленькие шарики боккончини, залитые оливковым маслом с базиликом, петрушкой и щепоткой острого перца.

Я позволил ей выловить себе несколько шариков, а потом махом вылил в себя содержимое банки. С моей пастью иначе никак.

— Зачем ты это сделал? Я хотела ещё.

— Как там у вас говорится?.. в большой семье клювом не щёлкают

— Не так, но ты ж всё равно не станешь запоминать.

— Ну стану, вы все свои поговорки постоянно перевираете.

— Вот, вот из-за этого отношения тебя, Бруно, многие считают свиньёй.

— Просто я честен. И с собой, и с окружающими.

— Но это не отменяет того, что ты иногда ты ведёшь себя как свинья.

— Мы на острове, где заправляет Цирцея, поэтому не вижу в этом ничего удивительного. Тем более от свиньи у меня всё же есть кое-что.

— Кроме манер?

Всё же венделорцы, особенно девушки, обладают поистине феноменальной способностью превращать любой разговор в скандал. Две-три фразы, и вот я уже свинья. И что странно, Роза это со всей любовью ко мне.

Странные они.

Странные, но не злые.

Скорее раздражающие.

И иногда забавные.

— Но что это мы всё обо мне да обо мне. Сама-то как? Мелких, когда выпускать собираешь?

— А с чего ты решил, что я их собираюсь выпускать?

— Рыбные палочки в сухарях. Лепёшки с сыром. Две бутылки лимонада. стал я перечислять сложенное не столе. И миндальное печенье да, ни единого намёка на это не было

— Так что? Выпускаю?

— Выпускай, пусть поедят. усмехнулся я и опрокинул в себя горшочек с тушёным осьминогом.

И вот нет уже милой девушки Розы.

Есть две малютки лет по десять.

Росария и Захира.

— Что смотрите? Ешьте, вот сколько вкусного вам Роза достала. не слишком строго рыкнул я на них.

В рыке, в общем-то, нужды не было: мелкие всегда радовались возможности поесть и побыть.

Сложно всё в этой семейке.

Я сперва и не поверил, что такое и бывает.

Не так-то просто поверить в то, что живут на свете девушки, которые утратив веру в то, что найдут счастье распадаются на двух себя в половину моложе, живут так, а потом эти две половинки, некогда целого становятся столь различны, что уже не могут вновь стать целой.

Сущая глупость, как и многое остальное у этих венделорцев, — для любого стороннего наблюдателя и единственно возможная реальность для самих венделорцев.

— Летать. наевшись, потребовали мелкие.

Когда я был ребёнком, я тоже хотел полетать на драконе.

Драконов у нас не было.

Были самолеты.

Я стал летать на самолётах.

Я стал если не лучшим пилотом Адри-Атики, то уж точно стал тем, чьё имя знал каждый уважающий себя пилот.

Моя автобиография Der Graue Schnitter пусть теперь и казалась мне слишком дерзкой и не в полной мере отражавшей мои чувства, всё же пользовалась популярность.

Кто убил Серого Жнеца?, написанная по воспоминаниям моих сослуживцев (Мончини, который по десять раз за вечер мог рассказать, как погиб Гюнтер фон Хальберштадт, отказался давать интервью и пригрозил, что разобьёт журналисту лицо, если тот хотя бы слово напишет из тех историй), как и Der Graue Schnitter тоже не была шедевром, но её тоже почему-то покупали. Я вот купил. Не дочитал.

— Летать!

— А кричать не будете, как в прошлый раз?

Конечно, обе начали уверять, что не будут.

И конечно же кричали.

Я бы тоже кричал, если бы дракон нёс меня по ночному небу.

— Ты ж помнишь, что в отличии от тебя я не железная? осведомилась Роза, когда мелкие наигравшись вновь стали ней. И не могу этим заниматься всю ночь?

— Ну на час-другой тебя хватит?

— На час. А то все поели-повеселились, а мне потом отрабатывать.

— Ты постоянно так говоришь, но мы же с тобой знаем, что это тебе нравится.

— А ты меня с Линдой не путаешь?

— Вас невозможно спутать.

Роза поспешно отвернулась и пошла в шатёр.

Улыбку на её губах я не видел, но уверен она была.

Ночь.

Лёгкий плеск волн.

Небо над нами.

Роза вдыхает. Смычок касается струн.

Сначала лёгкая, почти прозрачная линия скрипки это тишина перед боем.

Я вступаю. Низкие, гулкие гитарные аккорды как работа мотора.

Она отвечает визгливые, рвущие ноты это пулемётная очередь, проходящая мимо.

Мы не смотрим друг на друга.

Трассеры прорезают ночь её смычок чертит линии, по которым я когда-то летел.

Мы кружим. Это танец. Прекрасный танец.

Мы кружим, с каждой секундой всё теснее, всё опаснее.

Мотор ревёт всё злее. Мои пальцы, срывающие струны в rasgueado.

Мне не уйти.

Я знаю это.

Удар ладонью по деке.

Abschwung.

Ухожу вниз туда, где земля уже раскрыла объятия.

Скрипка воет, плачет, ликует.

Визг на высокой ноте.

Рука всё быстрее бьёт по струнам.

Я уже не контролирую её.

Треск.

Звук лопающихся расчалок.

Нет, это не металл. Не дерево.

Это всего лишь струны.

Всего лишь гитара.

Тишина.

Плеск волн.

— Ты давно не ломал гитар.

— Я заплачу.

— Не в этом дело. На материке что-то случилось?

— Из-за меня сегодня едва не погиб человек.

— Но не погиб ведь?..

— Нет, я успел спасти его.

— Вот видишь. Всё хорошо.

Тишина.

Плеск волн.

— Мне сегодня остаться с тобой?