Prezident L

Встал российский посол.

— Боюсь, тот уровень отношений, который сложился между нашими странами, требует более близкого и влиятельного посла, — сказал он важно.

— Тут можно согласиться. А что в Европе скажут?

Седовласый представитель Европейского союза пошептался с американским коллегой и встал.

— Те вопросы, которые озвучил молодой человек, для нас понятны и волнуют тоже. Что ж, будем ждать ответов вместе. Считайте, агриман от нас получен. И виза тоже.

— Вот и отлично, — гаркнул старый президент. — С глаз долой, из сердца вон — есть у нас такая пословица. Всех поздравляю, с этапом новым жизни Беларуси! Спасибо всем.

Президент встал. Вскочив, все присутствующие на заседании вытянулись по струнке. Старик окинул их недобрым взглядом, вздохнул и неторопливо ушел в те же двери, из которых вышел...

Николай с влажными от нахлынувших слез глазами обернулся к братьям.

— Да, вышло горько... Вы берегите старика. Про вас всё знаю, но не буду... Не в этом суть. Вверяю папу вашей показной любви. Хотя, я знаю точно, со мной ему бы было лучше, — прошептал он так, чтобы слышали только они.

— Не надо нас учить, — ответил старший брат.

— Колька, мы сами разберемся, — усмехнулся средний.

— Увидимся нескоро...

Два старших брата отошли к окну. За тяжелыми гардинами была видна коробка Купаловского театра, заметно поредевший парк и крыши Дворца Республики, дома на Троицком и очередной ближневосточной гостиницы, то ли Ливанской, то ли Катарской. Улицы традиционно были пустыми, — народ сидел у телевизоров.

— Проспект. Граница наших стран. Администрация, значит, отходит тебе, — сказал старший брат.

— Зато Дрозды — тебе, — ответил средний.

— А тебе Купаловский театр и Национальная библиотека, — продолжил перечислять новый властелин Западной Беларуси.

— А тебе Оперный и Дом Правительства. И ГУМ.

— А тебе ЦУМ.

— А тебе МАЗ и Тракторный завод.

— А тебе "Беларуськалий"...

Они улыбнулись. Перечислять новые владения можно было долго.

— Что думаешь про отца? — понизил голос Георгий.

Улыбка исчезла с лица Романа. Он ответил еще тише.

— Видишь, как он взбалмошен. Тут призадумаешься. Как он с Колей поступил? И это с любимым сыном. В котором души не чаял и любил больше нас.

— Возраст, — согласился Георгий. — Хотя он и раньше бывал неадекватен. Главу администрации уволил в прямом эфире. А он, между прочим, ему десяток лет верой и правдой служил.

— Посмотрим, что будет дальше, — сказал средний сын и вздохнул. Он обернулся и посмотрел на Николая, который продолжал сидеть за огромным столом, хотя все уже покинули его. Юноша безучастно смотрел в пустой блокнот, который лежал перед ним. Там не было ни слова, и как будто детской рукой было нарисовано солнце.

— Жаль Кольку. Любимчик стал отверженным. Ирония, — процедил Роман.

— Сам на рожон полез. Разбаловал его отец и получил, — сказал Георгий. — Логично: если с детства всё позволять, сядет на голову и ноги свесит... Но ты прав, Рома, всё-таки его жаль... Да и отца не меньше.

— А если передумает? Как дал, так и взял?

Роман бросил на брата многозначительный взгляд.

— Да... Есть о чем подумать. — проговорил Георгий и добавил. — Прекрасная осень, прекрасная...

Братья замолчали. Они смотрели, как черный кортеж отца из десятка бронированных автомобилей отъехал от здания администрации. И когда он скрылся за поворотом, двое черных снайперов, прикрывавшие отъезд, встали на крыше Купаловского театра и направились в сторону чердачных дверей.

2.

Монументальное здание Комитета государственной безопасности расположилось в Минске на проспекте Независимости и отличалось забавной башенкой, о предназначении которой давно гадали многие горожане. Парадный вход за огромными колоннами был традиционно закрыт, и на него день и ночь смотрел памятник Феликсу Дзержинскому.

По коридору третьего этажа неторопливо шла Анна, второй заместитель председателя КГБ. Полковничья форма ей шла, и молодые офицеры оглядывались, когда она проходила мимо.

"Они смотрят на меня, как на игрушку, — думала она. — "Женщина никогда не возглавит в Беларуси госбезопасность. Это невозможно". Так он говорил... "Силовые структуры — это мужской мир". И после ухода старика, все достанется племяннику Никите. Ну что ж, посмотрим".

У нее в руках была папка для докладов, а направлялась она в кабинет к начальнику. Она шла, чтобы осуществить свой план.

Старый генерал принял ее в своем большом, темном кабинете. Он был расстроен и подавлен произошедшим.

— Товарищ генерал, могу войти? — спросила она.

— И всё-таки с сыном он погорячился, — сказал председатель скорее себе, чем ей. — Не было в этой стране существа преданней и благодарнее ему, чем Коля. И публично ссылать его в Европу, как будто это тундра или Африка, как в грязное болото, значит оскорбить еще и весь Евросоюз.

Анна не ответила на его слова, а подошла ближе и дежурным жестом протянула ему папку.

— Вот отчет о допросах лиц, обвиненных в государственных преступлениях, — прочеканила она и выложила из папки несколько листков.

— Они признались?

— Признаются, — усмехнулась она. — Еще чуть-чуть помиловать попросят.

— А это что? — старик посмотрел на один из листков, который выделялся среди прочих.

Анна протянула руку.

— Извините. Похоже, это в папке по ошибке. Это... из другого дела.

— Какого дела? — старый чекист сразу почувствовал неладное.

— Из другого дела. Из дела, которое ведет служба собственной безопасности, — сказала она и снова замолчала. — Но докладывать пока не о чем.

— Тут сказано, что началась интрига по дискредитации меня перед новыми президентами, которая приведет к отстранению меня от должности, — прочитал он.

— Есть оперативная информация, но...

— Кто?

— Перепроверить нужно много раз.

— Кто? — генерал повысил голос.

— Я бы никогда не решилась без должных доказательств по столь серьезному обвинению, — тянула она время, мучая старика.

— Кто? — закричал он.

— Ваш первый заместитель, — прошептала Анна. Голос ее дрогнул.

Кажется, председатель комитета не сразу понял, что это означает. Он взял стакан с водой, хотел выпить, но поставил его обратно. Старик дрожащей рукой поднял бумагу и в очередной раз перечитал, шевеля губами, словно от этого она могла поменять свой смысл на противоположный. Затем он поднял взгляд на Анну.

— Мой племянник? Никита? Господи, как это может быть...

— Мы проверяли ящики у всех сотрудников. Ну почту электронную... Администратор нашел один ящик, который не учтен. Зарегистрирован инкогнито. Установили вирус, проследили, — рассказывала она, как будто нехотя. — Там много разного нашлось. А главное, записка.

— Кому предназначается письмо?

— Мне. Объединится, чтобы вас свалить и уничтожить — вот смысл его предложения.

— Подонок, — прошипел генерал. — Негодяй. Мерзавец.

— Но вдруг он просто тестирует меня? Поспешный вывод в нашем деле недопустим. Надо провести объективное и полное расследование.

— Дай бог, — глава КГБ хотел поверить в эту версию, но не мог. — Офицер, родная кровь... Он мне как сын был. Так ударить в спину... Мы докопаемся до правды. Назначить оперативную проверку. Используй все: прослушку, наблюдение, любые средства, только докажи... И докажи железно! Виновен или нет!

— Так и будет, — спокойно сказала Анна.

Когда глава Комитета государственной безопасности Беларуси остался один, он достал из сейфа бутылку водки. Старик пил только один, никогда на людях. Он налил себе стакан водки и выпил половину его.

— Сын на отца пошел. Отец на сына... Да, времена, — проговорил он неизвестно кому. — Предательство и беспорядки теперь будут сопровождать нас до могилы.

3.

Полковник была довольна собой. Она чувствовала свою силу. Она шла по коридору с улыбкой, которая не исчезла даже тогда, когда впереди появился ее коллега и конкурент — первый заместитель председателя КГБ Никита.

— Что ни говори, у нас страна сюрпризов. Прекрасно выглядите, Анна Николаевна, и вижу, настроение тоже хорошее, — приветствовал ее молодой полковник.

Она протянула ему руку для рукопожатия.

— Тут не знаешь, радоваться или горевать, — ответила она. — Но это хорошо, что я вас встретила. Вы куда направлялись?

— К руководству.

— К Сергею Михайловичу?

— Ну да, пока он у нас председатель комитета.

Анна заглянула ему в глаза, затем неожиданно доверительно взяла за руку.

— Зайдемте-ка ко мне на пять минут.

— Ваш тон не предполагает отказа, — заметил Никита.

— Нет. Это в ваших интересах.

Она провела его по длинному коридору и завела в свой кабинет. Он был меньше, чем кабинет начальника и ничто в нем не указывало, что его занимала женщина. На стене висели герб и официальный портрет президента с выровненным, подмоложенным лет на двадцать лицом. В углу — национальный флаг. На столе — только папки с делами и документами. Ничего лишнего.

— О чем вы хотели поговорить? — спросил Никита, когда они вошли.

Анна плотно закрыла дверь за ним, включила лампу и незаметно нажала под столом кнопку, которая запустила скрытую аудио и видеозапись.

— Это единственное место, где я уверена, что нас никто не слушает, — солгала она.

— А о чем таком мы можем говорить, чтобы нас не слушали? — усмехнулся Никита.

— Об измене. Подлости. И антигосударственной интриге, — перечислила она. — Тебе нельзя сейчас к руководству.

— Почему?

— Потому что по доносу врагов ты впал в немилость. Стоит тебе переступить порог кабинета председателя — тебя арестуют, — спокойно говорила она, не спуская глаз с коллеги. — Борьба за власть в стране началась, и правил в ней нет. Скажи, ты не получал в последнее время странных электронных писем?

— Да. Мне пришло письмо, в нем логин и пароль от почтового ящика. Я зашел в него, но там ничего не было. Я не придал значения.

— Напрасно.

Анна подошла к нему ближе.

— Ты мне нравишься, Никита, — неожиданно сказала она. — Ты не похож на остальных: ты честный, порядочный... Других система корёжит, но ты остался чистым. Как легендарные чекисты из прошлого. Не ограненный, как алмаз. Таких давно не встретишь. Будет жалко, если тебя посадят.

— Нет, подожди. Я не пойму в чем дело. Анна, ты расскажи подробно.

— А в том, что кто-то с того ящика начал интригу по удалению старого генерала от должности. И единственный человек, который к этому ящику имел доступ — это ты.

— Но я там был лишь раз.

— И того хватило, чтобы проследить, — отрезала она. — Я попыталась убедить старика, чтобы он не рубил с плеча. Но ты же знаешь генералов "старой школы"... Если уж он что решил, то решил.

— Я объясню ему, — он повернулся к дверям, но Анна встала между ним и выходом.

— Что? Слова, слова, слова... Он спросит, кто же тогда преступник? Кого предъявишь?

Никита вздохнул. Она была права: предъявить в свое оправдание было нечего.

— Я эту тварь уничтожу. Сотру в порошок, когда найду, — проговорил он. — Ты мне поможешь найти эту гниду?

— Уже помогаю. Но ты должен меня послушаться, — сказала она и впервые в ее голосе проскользнула нежность. — Я все сделаю, и преступник будет изобличен. А ты пока должен находиться здесь, в моем кабинете. Тут ты в безопасности. И отсюда, вместе мы вычислим, кто "крот". Никита, ты мне очень дорог...

Она потянулась к нему, обняла руками за шею и поцеловала в губы.

4.

Разделение страны прошло спокойно. На проспекте появилась жирная желтая полоса, которая отделила Западный округ от Восточного. Белорусский народ, который за последние годы привык принимать любые решения своего руководства, в целом спокойно отнесся и к разделению Беларуси. Объяснения пропагандистов и экспертов с государственного телевидения убедили население. Социологические опросы доказали, что, если бы такое предложение вынесли на референдум, оно было бы поддержано абсолютным большинством населения. Поэтому, решили, и референдума не надо. Серьезные дискуссии разгорелись только по поводу обустройства границы и строгости пропускного режима. Сошлись на том, что контроль, несомненно, необходим, но ввести его в ближайшем будущем не представляется возможным.

С Палатой Представителей поступили просто: депутаты, избранные из восточных областей образовали парламент Восточной Беларуси, остальные — Западной. Совет Республики упразднили за отсутствием такой республики.

Сначала думали внести изменения в конституцию, а потом решили, что все произошедшее прекрасно толкуются и в рамках действующей.

Государственные телеканалы были поделены поровну и переименованы: ОНТ стал Западным национальным телевидением — ЗНТ, а "Беларусь 1" стала "Восточной Беларусью 1". Доли "Столичного телевидения" поделили поровну, а канал обязали равномерно освящать жизнь Западного и Восточного Минска.

Газеты активно комментировали ситуацию:

"Улучшение системы административного управления в Беларуси назревало давно, можно сказать, веками. Для простого человека Восток и Запад Беларуси всегда были чужими, а их объединение в одно территориальное образование — искусственным и нелогичным", — писала в те дни "СБ. Беларусь сегодня", замечая при этом, что "при очевидной необходимости такого решения, ни у кого не хватало политической воли и мудрости осуществить территориально-административную реформу. И при царизме, и при коммунизме, и при вредителях-демократах политики камуфлировали очевидную проблему под разного рода популистскими лозунгами "единства нации". Только первый президент смог принять единственно верное решение, которое исходит из объективных законов геополитики, экономики, социального развития. Чаяний народа, в конце концов".

"Народная газета" выяснила, что "Сам Петр Машеров мечтал о таком разделе и даже часто говорил о его неизбежности, за что, вероятно, и поплатился жизнью".

Корреспонденты "Знамени юности" опубликовали большое историческое исследование белорусских академиков, которые нашли в Национальной библиотеке средневековые карты, на которых было ясно видно, что граница очерченная президентом между Восточной и Западной Беларусью была исторической.

"Белгазета" разродилась иронической статьёй с легким оппозиционным подтекстом: "Президент как всегда обвел вокруг пальца Запад, который надеялся на демократизацию страны, после отхода от власти старого правителя. Теперь вместо одного старого "диктатора", Европа получила двоих молодых".

"Хартия 97" взяла интервью у находившего в немилости младшего сына президента Коли, который с одной стороны мягко покритиковал отца за авторитарные методы правления, с другой попытался оправдаться перед ним. Это интервью тут же использовали аналитики государственного телевидения, чтобы еще раз показать, как неблагодарен, слаб и подл был младший сын, и насколько дальновиден и великодушен его отец.

Экзархат Русской православной церкви, Католическая, Еврейская и Мусульманские общины выпустили специальные заявления, признав разделение страны отражающим интересы традиционных конфессий.