| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
В пыли за нами тянутся две дорожки следов: оставленные Эль-Ниньо и мной.
Дорога пыльная, белая от известняка, привела нас к зданию с облупившейся краской и решётками на окнах.
Двор с колодцем, пара чахлых апельсиновых деревьев, шумная ватага детворы.
Приют.
Наш провожатый, не без оснований опасаясь за своё здоровье, не повёл нас через двор, — приют обошли мы по широкой дуге и, перемахнув через ограду, оказались у распахнутой двери, за которой начиналась кухня.
Входить котик не стал: сел у порога и замяукал.
Требовательно так, нагло.
— Эль-Ниньо, паршивец хвостатый, ты кого это опять привёл с собой?
Вопрос хоть и задан был котику, но пожилая суховатая женщина, задавая его, смотрела на меня.
— Buenas tardes, Madre. — сняв сомбреро, поклонился я. — Сеньор Эль-Ниньо, как и положено почтенному коту, не мог не показать мне, только что прибывшему в славный Серро дель Агулиа девушку, чьё сердце сотворено из чистого золота, ибо она не только не даёт пропасть сиротам, самим Истинным отданным под её попечение, но и котам бродячим.
Женщина не улыбнулась, но усталая доброта в её глазах сказала мне, всё, что нужно: она смотрела на колоду, из которой торчал топор.
Колода старая, с глубокими зарубками от тысяч ударов. Рядом — куча щепок, сухих, с запахом смолы.
Прошёлся чуть вперёд. Поставил футляр, чтобы он постоянно был в поле моего зрения. Положил сверху сомбреро, жилет и рубашку.
Вытащил топор, поставил полено, размахнулся.
Удар.
Глухой звук и отзвук боли в искалеченной руке.
Тоже действие проведал с образовавшийся половинками.
Повторил всё с начала.
И ещё раз.
И ещё.
Чуть ускорился, подстраиваясь под ритм, который барабанила Джози на гитарном чехле.
Мелодия без слов.
Лишь стук её пальцев, стук топора и боль в руке, с браслетом уродливого шрама, подаренного мне доном Адамо.
— Hijo, довольно. — окликнула меня суховатая женщина, которая я теперь понял была местной настоятельницей.
Я замер.
— Это чтобы потом вытерся. — повесила она на гвоздь рядом с рукомойником полотенце.
Джози стояла в стороне, прислонившись к стене, и смотрела как я моюсь.
Без смущения.
Эль-Ниньо, сытно облизываясь, прилёг у ног Джози.
— Вода, мне будет достаточно её лишь одной.
— Я помню, Il mio Vento, я помню.
За ужином компанию мне составила настоятельница. Остальные немногочисленные взрослые обители приюта поужинали с детьми.
После короткой молитвы, к которой, хоть слова её давно не срывались с моих губ, но были мне знакомы с детства, присоединился и я, мы притупили к ужину.
Я искренне был благодарен за суп из нута с картофелем, луком и парой капель оливкового масла, который даже пах чем-то мясным, хлеб и даже сваренной вкрутую яйцо.
Под разбавленное водой красное вино и мою улыбку, настоятельница поделилась историями из жизни приюта... бесхитростными... такими же как у всех, такими же как и везде...
— Что-то разговорилась я, старая, это, наверное, от того, что я никогда больше тебя не увижу, hijo... — после долгой паузы вздохнула настоятельница.
Я поклонился в благодарностью и пониманием.
Легко быть откровенным с тем, кого видишь первый и последний раз в жизни.
А есть такие вещи, такая боль и грусть, которой можно поделиться лишь с такими слушателями, как я.
— Благодарю за ужин, Madre, но не найдётся ли у вас ещё одного стакана воды?
Стакан нашёлся.
Ночь опустилась на Серро дель Агулиа, но прохлада, отрада уставших от дневного зноя, ещё не пришла.
— Ты не слишком-то торопился, Il mio Sol.
Оправдания у меня не было, поэтому я лишь виновато склонил голову.
— Il mio Sol, не заставляй меня ждать ещё дольше.
Я поднёс стакан к губам Джози, наклонил его.
Запах, пьянящий запах цветов. И прошлого.
Вода коснулась её губ — сначала медленно, потом потекла в рот, и я тут же вернул стакан в исходное положение.
Она сделала глоток.
— Ещё... — прошептала Джози.
Я наклонил стакан во второй раз.
Вода вновь полилась в рот моей возлюбленной.
— Спасибо, Il mio Sol, — прошептала она, — достаточно.
Объятия, пьянящие объятия её аромата истаяли.
Я сдержал порыв, сделать шаг вперёд, вновь оказавшись в пьянящем облаке запаха Джози.
Приют мы покинули также, как и вошли в него — через ограду.
Ночь обнимала нас, как старая мать, не спрашивая, куда мы идём, а дорога после услышанного мной от настоятельницы у нас могла быть только одна.
В клуб "Эль Галло Негро", обитель греха и разврата.
В место, которое поглощает души, как пустыня поглощает воду.
Чернорубашечники, миссия, порученная доном Адамо, — подождут, — если я могу подарить улыбку девушке, я должен её подарить.
Дорогу к клубу я нашёл по запаху.
Ваниль и мёд.
— Джози, любовь моя, подожди меня здесь немного: я собираюсь немного пострелять. — завидев вывеску, на которой плясал чёрных петух, обратился я к спутнице.
— Людей не убивать. Помнишь?
— Я и не убиваю людей... только врагов... только их, Il mio Vento, моя любовь...
Стихи дона Адамо, которые он читал тогда, когда я ещё служил семье Рицотти, не были никакому стихами, просто я тогда ещё этого не знал, мне никто этого не рассказал.
Они были частью арии хора охотников из оперы "Вольный стрелок".
Я выучил эту оперу.
Теперь же о "Вольном стрелке" узнаю и обитатели "Эль Галло Негро".
Вход — не просто дверь. Это арка. Высокая, в стиле колониальных особняков, с резными деревянными створками. Свет изнутри льётся жёлтый, масляный, липкий, как запах мёда и ванили, приведший меня сюда.
У входа — двое. Один в костюме, с руками, скрещёнными на груди, и скучающим видом. Второй — у двери, правая рука чуть отведена за спину. Там у него кобура.
Не прячусь.
Не ускоряюсь.
Иду как по своей улице.
Охранник в костюме делает шаг вперёд.
Я обещал Джози не убивать людей.
В костюме падает с пулей в бедре. Кричит.
Второй начал доставать оружие — его правая рука пошла вниз, к поясу.
Слишком медленно.
Пуля пробивает ему плечо.
Мужчина роняет свой Smith & Wesson .38 Special.
Толкают дверь ногой.
Вхожу.
В обитель порока, которая как мановению волшебной палочки замерла в ожидании.
Посмотрите на меня, сеньоры, королю подобен я!
Или моей власти вам кажется мало?
Снимайте-ка шляпы, сеньоры!
Снимете, ведь так? Хе-хе-хе!
С улыбкой декламирую я заученные строки, ранив ещё двоих.
В суете и крике поднимаюсь я по лестнице вверх туда, где корень этого дурманящего запаха, этой ванили в меду.
Могу ли я, сеньоры,
Пригласить вас в следующий раз пострелять?
Вы ведь и другим уступаете, сеньор!
Ну что, придете? Хе-хе-хе?
Доны местных семей за карточным столом.
Сидят.
Нет страха в их глазах.
Они — хозяева Серро дель Агулиа.
Хозяева этой жизни.
Гибнут, получают увечья простые солдаты, а не доны и члены их семей, находящиеся под защитой древнего закона "Famiglia è sacra".
Я обещал Джози не убивать людей.
Два выстрела.
Два трупа.
Магазин пистолета пуст.
На выходе поднял револьвер.
Водитель Hispano-Suiza H6 "Torpedo", принадлежавшего одному из убитых мной донов, с радостью согласился увезти нас с Джози из города.
Револьвер, упёртый человеку в череп, делает этого самого человека крайне сговорчивым.
Пока автомобиль уносил нас прочь от клуба, я рассказал водителю всё, что ему нужно было услышать: о великом герое, взращенном доном Адамо и признанным Мечём-в-Камне, о великих дарах, которые передал король фей своему ученику, о том, что пройдётся этот герой по землям и выжжет с корнем скверну, и никто не сможет его остановить.
Водитель скорее всего принял меня за какого-то ненормального, но мои слова и не были адресованы ему, а начальнику штаба Отто Вайдингеру, стоящему во главе чернорубашечников.
Автомобиль, поднимая пыль, гнал обратно в город.
Водитель был сильно удивлён, что остался жив.
Для меня этом ничего удивительного не было, ведь я обещал Джози не убивать людей.
— Душно мне было в теснине улиц, средь камня, средь суеты, лжец мой, неисправимый, дай мне солнца, дай мне радость.
Простор равнины для Джози будто создан, рождён.
Для платья её, для танца.
— Il mio Vento, пойдём, побежим же. Нас ждёт и дальше дорога — на юг.
— Уже обещанье своё решил ты исполнить?
— Я сказал — я исполню.
— Не ври мне: я знаю, ты — лжец.
— Дыханье моё, сердце, увидим мы море, увидим и пляж мы песчаный, и чайки криком своим гимн славный споют.
— Поверю — так и быть. Мы — девушки — падки на сладкую ложь.
— И на танцы?
-... и песни.
— Начнём?
— Уже.
Всплеснула юбка.
Цветок.
Огонь.
И в ночи этой, в жизни ничего прекрасней быть уж не могло.
И поезд новый, длинный.
В этот раз — на юг, на море.
В танце мы влетели.
Пусть ищут нас, пусть ищут.
Оставлю я и на новом месте крошки, чтоб ищейки злые след не потеряли, чтоб шли за нами, чтобы шли.
Я здесь, я весел, я опасен.
Поймайте меня.
Убейте ж меня.
Вызов мной брошен, я жду.
— Любовь моя, моё дыханье, дай мне сна немного, дай отдохновенье.
— Il mio Sol, кошмаров много. Мне их не сдержать.
— Пусть будут, ведь с пробужденьем знаю — будешь рядом ты.
— Так спи же.
— Сплю.
Дождь, окутавший мир своей плотной серой пеленой. Холодный, злой. Обративший землю в липкую, скользкую грязь, и отказавшийся эту же грязь смывать с моей одежды, с моих рук, вбивая их каждой своей новой каплей всё глубже в ткань, в плоть.
Ботинка не хватает — хромаю.
Собор позади.
И криков обрывки, проклятий.
Грязи полный мешок за плечом.
Тяжёлый.
И мокрый.
Ценнее всего, что есть у меня.
Ноет рука.
Боль сорванных ногтей.
Грязь чавкает под ногами. Смесь извести, песка и земли, превращённая дождём в жидкую кашу.
Я проваливаюсь в неё, выдираю ноги с хлюпаньем.
Шаг — провал.
Шаг.
Провал.
И снова шаг.
— Истинный не простит тебе этого! Ты слышишь меня, Диего?! НЕ ПРОСТИТ!
Я знаю.
— Il mio Vento, ты ведь здесь? Со мной?
— Всё хорошо, Il mio Sol, я здесь.
Глаза открыв, я улыбнулся:
— На юг мы едем — я не соврал.
— Я знаю. Когда сойдём?
— Не знаю. А когда ты хочешь?
— Ещё проедем, шум колёс мне приятен, мил.
В ночи танцем Джози любоваться — наслажденье.
Днём же слушать гитары перебор.
Счастливей меня, удачней — нет в мире мужа.
Я тем живу.
Котик, брат родной Эль-Ниньо, встретил на станции, пообщался кратко, деловито со спутницей моей, и, хвостом поманив, повёл нас за собой.
Я против не был: отметиться б нам не мешало, чтоб Отто след не потерял, чтоб дону Адамо сожалеть не пришлось, что миссия эта мне досталась, ну и, конечно же, конечно, что Джози улыбнулась, чтоб улыбка и на лицах девушек иных расцвела, как расцветает она, когда лики их лучами солнца доброго объяты.
— Эль-Сомбра жаловался, печалился. Хозяйка его, приболела говорит, и помочь ей некому. Вот ждал он, выглядывал помощника-спасителя.
— Сойду я спасителя? Ты мне льстишь. Польщён я.
— С моим приглядом да советами — и ты сойдёшь.
Кружится Джози.
Кружится ветер пыль дороги в воздух поднимая.
Хвостом виляет кот.
Идём.
Дом простой. Не на окраине, не в центре.
Ухожен, чист.
И мне б понравился, быть может он, но запах... опять тот запах.
Мёд и ваниль.
Люблю я их. И по отдельности, и вместе, о булочке мне мамой испечённых напоминают, что в мёд домашний я макал. Но тут другое — тут обман. Тут скверна, мир наш, что отравляет.
Будто мало нам своих, простых, людских грехов?
Гордецов слепых?
Торговцев жадных?
Животных, похотью любовь предавших?
Убийц из гнева, из чувств иных?
Мздоимцев ненасытных?
Завистливых нам мало трусов?
Ленивых мало дураков?
Каблучков щелчок — намёком мне.
Я помню, любовь моя. Я помню.
Людей не убивать.
В дверь стучу, в ритме каблучков, танца, кастаньет.
Нет ответа.
Стучу ещё раз.
И ещё раз.
Есть ответ.
Шаги.
Ругань, маты. Нас не ждали. Нам не рады.
Руку за пояс, и дуло револьвера в лоб упёрлось, под которым рот проклятья изрыгал.
— Тише, тише, не шуми. — с улыбкой я изрекаю, и мужчину, дверь открывшего, внутрь оружием толкаю.
— Кто...
— Молчи, молчи, — его я тут же обрываю, — где она?
— Она?
— Она.
— Она — в подвале.
— Веди. Без шуток. Может дольше проживёшь. Не обещаю.
Уж не упёрто дуло в лоб: в затылок смотрит.
Второй голос.
И голос третий.
Все недовольны шумов.
Суетой.
Улыбкой их я встречаю, и взмахом дула в подвал всех приглашаю.
Эль-Сомбра рядом.
Ярится, шипит.
Во тьме подвала — зверёк забитый.
На цепи.
Нашлась хозяйка — ликует кот.
Несу её в руке наверх.
Болезнь эту мы излечим — в постели у окна, где ветра целебное дыханье, где солнца радость с рассветом заглянёт.
Три гильзы в барабане.
И в подвале — тишина.
Оставив девушку в постели, под приглядом ответственным кота, пошли на рынок я и Джози.
Завтрак нужно приготовить.
Ветер, солнце — хороши, но без еды от них проку будет мало, как от револьвера без патронов.
Кстати о патронах — их осталось только три.
Я не был здесь, но знаю — рынок здесь, как и везде, на площади, у старой церкви.
Рынок, что проснулся солнца раньше, жизнью пахнет.
Денег нет ни лиры.
Пусты карманы у меня, но торгуюсь я будто diablo, будто сам я Сатана.
Спорю, чуть ли не до драки дохожу.
Идёт обмен продуктов на серебро пуговиц наряда.
Прав и тут дон Адамо оказался.
Поклон ему, и мастерству портного из семейства Конти.
Скупившись, идём обратно.
Джози мной довольна.
Готовить завтрак для девушки — мечта любого мужчины.
Курица — в воду.
Будет бульон. Он полезен.
Яйца — варить.
Старой наседке готовка быстрая не грозит — ждать её нужно до обеда, но через час бульон уже я взял.
Добавил немного чеснока, чуть зелени, два отварных яичка покрошил. Солить не стал. Не нужно.
Лепешку рядом положил, чтобы макала Лус в бульон её, и сыра.
— Неплохо, но Эль-Сомбру ты забыл. — оценила Джози.
Права была моя подруга.
Взял мисочку поменьше, налился туда бульона чуть, лепешки покрошил.
— Теперь иди.
— А ты?
— Тут обожду.
— Я быстро.
— Не спеши: едой наполни живот бедняжки, сердце же — надеждой.
— Я постараюсь.
— Не старайся, Il mio Sol, ты сделай.
В комнату вошёл я.
Лус лежит в постели, глаза её открыты.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
