Деньги не пахнут

Медицинские.

А уж про русских в медицине в Америке ходят легенды! Хоть и гнобят их нещадно. Своих врачей девать некуда, а тут ещё конкуренты всякие. Но дело не в этом, просто тут мне повезло: у меня за плечами было медицинское образование.

"Вот оно!" — подумал почти сразу и перестал грести. Вместо весла взял в руки штурвал.

И тут же начал подогревать интерес к себе:

— Я закончил медицинский вуз.

— У нас, в стране, стать врачом — непростой выбор.

— Знаете, что нас издавна называют "люди в белых халатах"?

В общем, любую лабуду, лишь бы на меня обратили вниманеи. Одним словом, ловко использовал их же стереотипы, своё образование и даже культурные ассоциации, чтобы получить назначение на медицинский проект. И это сработало — так и вырвался из рабства Excel.

Но стоило подняться наверх, как мир вдруг стал другим.

И тут-то и понял:

— Да они тоже просто пехота...

Выяснилось, что инвестиционные банки — всего лишь посредники, которые пляшут под дудку клиентов.

А настоящие хозяева на Уолл-стрит — это хедж-фонды.

Они оперировали такими астрономическими суммами, что могли в одиночку обрушить целую корпорацию или поколебать экономику государства.

Если уж забираться на борт корабля, так почему бы не выбрать самый огромный и самый быстрый из всех?

— Перевожусь, — решил в тот момент без колебаний.

И вот, воспользовавшись репутацией "русского доктора", оказался в числе избранных сотрудников одного из двадцати крупнейших хедж-фондов мира.

Правда, вскоре стало ясно: это не уютная гавань, а настоящая гладиаторская арена, где выживает не сильнейший, а тот, у кого есть козырь в рукаве.

— Этот парень закончил мединститут, — представляли меня новым коллегам. — А вот у того доктора наук — молекулярная биология. Оба работают с биотехом и фармой.

— Ну? — Менеджер фонда прищурился, словно прицеливаясь. — Докажете свою ценность за полгода?

Игра началась в первый же день.

Хедж-фонды — это машины, выжимающие из сотрудников максимум. Здесь нет места дублированию функций: двух людей с одинаковыми навыками просто не держат. Чтобы остаться в строю, нужна собственная, уникальная стратегия — то, что мы называли "преимуществом".

Мое "полугодовое испытание" началось.

Вы когда-нибудь задумывались, что вообще значит "играть" на акциях биотехнологических компаний? Если объяснить на пальцах — всё сводится к тому, что некая фирма создает новый препарат для лечения определённой болезни и стучится в двери FDA, добиваясь права продать его на рынке.

Одобрят? Препарат выходит в аптеки, компания купается в прибылях, а инвесторы — в шампанском.

Откажут? Всё летит к чертям: проект сворачивают, миллионы, а то и миллиарды долларов сгорают, словно спички в костре.

Это игра по принципу "пан или пропал", где ставки измеряются сотнями миллиардов долларов. Неудивительно, что гиганты фармацевтики с опаской лезут в ранние стадии разработки: один неверный шаг — и их годовой отчет превращается в список убытков, а акции пикируют вниз.

Вот и выходят на сцену маленькие, но дерзкие биотех-компании. У них нет громких имен, зато есть свобода рисковать — и зачастую им нечего терять. На рынке таких "вундеркиндов" больше, чем можно себе представить: фирмы, которые либо выкупают патенты на перспективные лекарства, либо сами доводят их до ума и испытывают на пациентах.

Это и есть клинические исследования. А они стоят как крыло от космического корабля: в среднем около 2 миллиарда долларов. Лекарства от рака? Готовьтесь умножить эту цифру минимум на два.

Понятно, что таких сумм у маленьких игроков нет. Поэтому каждое их клиническое испытание превращается в шоу для инвесторов: громкие пресс-релизы, яркие заголовки — всё, чтобы привлечь деньги в проект.

И вот тут начинается самое интересное — азартная гонка на миллиарды.

Фаза 1: от двадцати до восьмидесяти добровольцев.

Инвесторы присматриваются, ставки ещё осторожные.

Фаза 2: сотня, а то и триста пациентов.

Данные копятся, уверенность растёт, а вместе с ней и объёмы ставок. На этом этапе крупные фармкорпорации начинают приглядываться к фаворитам: заключают партнёрства, покупают права на продажу, а иногда и с потрохами выкупают всю фирму.

Фаза 3: уже сотни и тысячи пациентов.

И вот тут ставки становятся по-настоящему безумными, как снежный ком, катящийся с горы — всё больше, быстрее и тяжелее.

Хедж-фонды и крупные инвестфонды тоже играли в эту лотерею, делая ставки на то, что маленькая биотехнологическая фирмочка окажется лакомым кусочком и её проглотит какой-нибудь фармацевтический гигант.

В этот момент по рынку начинали гулять огромные деньги. Все замолкали, глотая сухой ком в горле, и ждали главного — вердикта FDA.

Даст ли ведомство зелёный свет?

Но никто в мире не мог сказать наверняка. Даже врачи.

Человеческий организм — машина настолько сложная, что малюсенькая молекула способна вызвать реакцию, о которой не догадался бы и самый умный академик.

Моим козырем до сих пор было медицинское образование. С ним мог рассуждать примерно так: "Если побочка грозит жизнью, регуляторы будут придираться куда строже".

В Goldman это работало. Они ведь были всего лишь посредниками — получили хороший результат, прекрасно, нет — тоже не беда. Даже если всё пойдёт прахом, они свои комиссионные всё равно положат в карман.

А вот в хедж-фонде всё было иначе. Здесь ставки делали на сам результат, и ошибиться было нельзя. Надо было выжать из себя всё, чтобы предугадать будущее.

— Как же мне вытащить своё преимущество..., — день за днём ломал себе голову, пока однажды не случилось странное.

В очередную бессонную ночь отключился прямо за столом, а проснувшись, обнаружил, что вокруг кромешная тьма. На горе бумаг лежала папка, и она... светилась зеленоватым, как фосфор.

— У меня что, витаминов не хватает? — буркнул тихо, плеснув себе в лицо ледяной водой.

Но вернувшись, увидел: нет, не мерещится.

Я раскрыл эти два сияющих тома.

Селексипаг. Сугаммадекс.

Оба препарата были на финишной прямой — третья фаза клинических испытаний. На этом этапе уже почти всё ясно: лекарство работает. Но всегда остаётся "но" — побочные эффекты. И главный вопрос: сочтёт ли FDA их допустимыми?

С первым всё было туманно. Лекарство для лечения лёгочной гипертензии, основанное на действии простациклина. Аналогов не было — ориентироваться не на что.

Второе... ещё скучнее. Средство, чтобы снимать последствия анестезии. Его уже трижды заворачивали, но фирма переделала протокол и подала заявку снова. Отложил в сторону без интереса.

Прошло пару недель. И тут ленты новостей выдали:

FDA одобрило Uptravi (Selexipag). Сугаммадекс получил добро.

Две папки, два попадания. Как из рогатки в центр мишени.

Это было похоже на чудо. И пусть кто-то назвал бы это совпадением — я был в таком отчаянии, что ждал именно чуда, а не банальной удачи.

— Попробуем ещё, — сказал тогда себе.

Собрал новую стопку документов, снова оставил их на столе в темноте. Но... тишина. Ни малейшего свечения.

Сдаваться? Нет. Чудо не обязано случаться каждый день.

Вечер за вечером я перебирал бумаги, как карточный шулер колоду, и ждал знака. И он пришёл. Сначала загорелась папка с препаратом Zepatier от хронического гепатита C. Потом — с противоэпилептическим Бривиактом.

Опять два попадания.

Теперь уже точно знал: это не игра случая. Здесь было правило. Сопоставив все случаи, перебрав десятки факторов, я вывел закономерность.

— Принцип Парето, — пробормотал себе под нос.

Знаете, то самое правило 80 на 20: когда львиная доля результата зависит от малого числа ключевых факторов.

В спорте говорят: двадцать процентов игроков забивают восемьдесят процентов голов. На фондовом рынке — та же история: двадцать процентов компаний приносят львиную долю всего богатства.

Те самые зелёные папки на моём столе означали, что как-то смог отобрать лучшие двадцать процентов препаратов, дошедших до третьей фазы клинических испытаний и уже подавших заявки в FDA.

Честно говоря, и сам не знал, что у меня есть такой дар.

— Ну, было бы странно, если бы знал, — усмехался про себя.

Способность и правда какая-то диковатая, будто предки, пожалев, опустили ко мне ложку, типа "поварёшка", привязанную к спасательному кругу, и сказали: "Ешь, сынок". Чудаковатое, но приятное чудо.... И тогда решил просто не задавать лишних вопросов. Главное, чтобы оно продолжалось.

И чудо продолжалось.

С этого момента, естественно, рванул вверх. Обошёл двух конкурентов, а через пару месяцев уже сидел в кресле управляющего портфелем.

— Платонов, ты опять сделал 2,7 миллиарда всего одним движением?

— Премьер-министр в таком возрасте? Не прошло и двух лет!

— Говорят, твои активы теперь на три триллиона рублей....

На самом деле суммы в долларах, просто так тихо проявлял свой национализм.

Мой портфель действительно подбирался примерно к двумстам тридцати миллиардов рублей. А поскольку забирал себе двадцать процентов прибыли, то каждая удачная ставка приносила мне десятки, а иногда и сотни миллионов.

Разумеется, это вызывало зависть. Появились и "доброжелатели":

— Мы из ФБР, получили сигнал, что вы, господин Платонов, торгуете с инсайдом....

— А как вы думаете, реально ли зарабатывать столько каждый раз?

Пришлось иногда делать вид, что ошибаюсь, — ставить на "проигрышных лошадей", чтобы мой процент побед выглядел правдоподобнее. На доходах это почти не сказывалось — те самые лучшие двадцать процентов всегда попадали точно в цель.

Главное было вот что: не собирался рисковать. А если вдруг ошибусь? Ну и что? Это не мои деньги — это капитал инвесторов. Если проигрываю — убытки их. А вот когда выигрываю — прибыль моя. Ну, и они в шоколаде тогда тоже.

Разве это не та самая спокойная жизнь, о которой так мечтал?

Но именно тогда началось странное. Стал регулярно ходить к психиатрам.

— Каждый раз, когда снимаю деньги, сердце колотится, как бешеное. Вчера купил машину, а внутри будто кусок меня вырезали.

Реально, физически не мог тратить деньги. Каждый раз, когда это делал, накатывало жгучее беспокойство. Стоило графику активов чуть просесть — температура тела падала. Передавал наличные — руки и ноги холодели, как у покойника.

Почему? У меня уже десятки миллиардов рублей. Хватит жить на широкую ногу до конца дней. Но каждое расходование вызывало тревогу, почти физическую.

— Найдите то, чего вы по-настоящему хотите, — говорил психиатр. — Прислушайтесь к внутреннему голосу.

Ерунда. Это не какая-то там "пустота", про которую любят рассуждать успешные люди. Думаете, мне будет скучно, если буду выигрывать каждый день? Это жалкие отговорки неудачников. Скучать некогда, когда в кровь постоянно вливается свежий дофамин.

Что ни говори, был по-настоящему счастлив. Каждый день на Уолл-стрит был моим праздником. Даже если бы мне дали шанс прожить всё заново, то ничего не изменил.

Когда сказал это специалисту, он лишь натянуто улыбнулся:

— Как я уже говорил, ответ придётся искать самому.

Я порвал с ним и пошёл к другому врачу. Но все они повторяли одно и то же. Видать одни и те же книжки читали, никакого творческого начала....

Ни один из них не дал мне внятного ответа. Все, как сговорились, повторяли одно и то же:

— Никто не подскажет вам, в чём дело. Разберитесь сами.

Но деньги брать не забывали, а лечиться должен был сам. Обошёл, кажется, всех сколько-нибудь известных психиатров Нью-Йорка. От модных специалистов в стеклянных кабинетах на Пятой авеню до старых, седых докторов в прокуренных кабинетах на окраинах. Но причину этой странной, липкой тревожности так и не нашли.

И вот однажды....

— Что за чёрт?.. — пробормотал, рассматривая своё отражение в зеркале.

На шее, чуть сбоку, будто из-под кожи вылез чужак, появилась маленькая плотная шишка.

Глава 2

Опухоль была плотная, выступающая, располагалась чуть ниже линии подбородка, почти под самым ухом. Казалось, будто кто-то спрятал под кожей мелкий камешек.

Нащупал её пальцами — болезненно. Лимфатические узлы распухли.

— Неужели иммунитет сдал позиции?.. — пробормотал немного растерянно.

При ослаблении защиты организма любой пустяк может вызвать воспаление, а там и до увеличения лимфоузлов недалеко. Эти крошечные сторожевые посты — места, где толпятся иммунные клетки, готовые отбивать чужаков.

Если вспомнить, в последнее время и правда чувствовал себя каким-то выжатым. Днём клевал носом прямо на работе, а порой руки и ноги будто наливались свинцом — не держали.

— Ладно, сегодня хоть посплю по-человечески, — решил про себя, словно заключив с собой договор.

Помыл ноги в горячей воде, залез под одеяло, но едва успел провалиться в сон, как среди ночи внезапно распахнул глаза.

— Господи!..

В животе словно разорвалась граната — боль такая, что казалось, внутренности скручивают и рвут на куски. На руках проступили крошечные красные пятна, будто кто-то брызнул краской из пульверизатора. Лоб покрылся холодным потом, который ручьями стекал по спине.

Пальцы дрожали, но я всё же набрал 911. Дело было ещё в США. Сирена. Холод каталок. Я — под белыми лампами приёмного отделения.

— УЗИ в норме..., — услышал я, но голос врача дрогнул. — А вот анализ крови...

Пауза. Листок с цифрами.

— Что за... CRP 300? Это вообще возможно? Повторите немедленно!

КТ. Серые снимки. Шёпот в углу:

— Лимфоузлы по всему телу... Может, это лейкемия? Жидкость в перикарде и плевре...

Даже сквозь туман сознания понимал — дело плохо. Врачи метались, цепляясь за любую гипотезу: рак, инфекция, вирус. Но тело не ждало. С каждой минутой оно падало в пропасть. Боль била в кости, как молот, заставляя искры плясать перед глазами. Казалось, кто-то распиливает меня изнутри.

— Множественная системная органная недостаточность..., — сказал кто-то.

Печень, почки, сердце — всё одновременно объявило забастовку.

— Биопсия готова! — выкрикнула медсестра.

— Чёрт возьми.... Срочно VDT-ACER!

Даже в моём затуманенном мозгу всплыло: это ударный режим химиотерапии. Семь самых сильных препаратов в одном смертоносном коктейле, который впрыскивают в вены, чтобы уничтожить всё — до последней клетки — и попытаться запустить систему заново.

Отменить это уже было невозможно. Монитор рядом со мной отбивал мерный "бип-бип-бип" — и, как ни странно, это значило, что всё ещё здесь. На этом свете.

Через несколько дней я открыл глаза.

— У вас идиопатическая мультицентрическая болезнь Каслмена, — сказал врач.

Порадовал, так сказать. Хоть от чего помираю узнал.

— Подождите... что?

Если разобраться, закончил медицинский университет, работал в биоинвестициях — и всё равно впервые слышал это название. Это означало только одно: болезнь была настолько редкой, что даже не все врачи её встречали.

— Это рак? — спросил, стараясь, чтобы голос не дрогнул.