Деньги не пахнут 5

 Когда разговор почти подошёл к концу, появилась пауза, дыхание участилось, тёплый аромат кофе и стерильный запах пластика словно смешались в груди, и наконец прозвучали слова:

 — Но на самом деле есть кое-что, что меня тревожит....

 — Что именно?

 — Не уверена, стоит ли это говорить.

 После драматической паузы, как будто воздух вокруг стал плотнее, и каждый звук шагов за стеной казался громче, Холмс продолжила:

 — На самом деле, проходя мимо, видела его... И... он встречался с тем журналистом, о котором говорила раньше....

 Информация о встрече с репортёром Wall Street Times, ранее предупреждённым Советом, была ясной угрозой. Этот человек устраивал скандалы из-за малейшей ошибки, мог быть подкуплен конкурентами, чтобы сорвать запуск Терранос.

 — Разве это не странно, что Сергей Платонов встречается с таким журналистом? Если бы он действительно доверял Терранос, такой встречи не должно было быть, верно?

 Попытка выставить ситуацию как явно подозрительную не произвела нужного эффекта.

 — Даже если они встретились, журналист, вероятно, первым подошёл к нему.

 — Но если он действительно верит в нас, зачем слушать такого журналиста?

 — Если дело в проценте ошибок, стоит выслушать — учитывая, что цель внедрение в полевых условиях.

 Странно, но Киссинджер оставался совершенно спокоен. Холмс отчётливо слышала в голосе дыхание трубки, слабый шум вентиляции, но тревога не снижалась.

 — Но характер этого журналиста сомнителен. Он даже намекнул, что хочет что-то взамен за отказ от публикации негативной статьи.

 — Журналист Wall Street Times? Трудно поверить.

 Киссинджер звучал так, будто доверяет репутации издания больше, чем словам Холмс.

 Инстинктивно голос повысился, дрожь пробежала по плечам:

 — Говорю вам, это правда!

 Собственный всплеск эмоций поразил саму Холмс: лёгкое покалывание на коже, дыхание прерывистое, сердце колотилось, словно пробуя прорваться через напряжение.

 На линии повисла тишина.

 Киссинджер на мгновение замялся, затем мягко ответил:

 — Не переживай слишком сильно. Даже если журналист действительно создаёт проблемы, это не будет критично.

 — Как это может быть некритично?

 — Сколько бы ни пытались нас оклеветать, правда всегда восторжествует. Всё, что было сделано до этого момента, не рухнет за одну ночь. Верь.

* * *

 Время отправления рейса в Нью-Йорк назначено на восемь вечера, и воздух в зале ожидания уже пропитан предвкушением — лёгким гулом голосов, шелестом чемоданов по ковру и тем особым ароматом кофе из аэропортовых автоматов, что будит в душе смутную тоску по далёким горизонтам. Полевая инспекция завершилась ровно в два пополудни, оставив после себя просторный отрезок дня, полный ленивой свободы, словно свежий бриз с океана, ворвавшийся в душный офис.

 — Давайте посвятим остаток времени чистому отдыху, — прозвучало в воздухе, как тихий вздох облегчения, и команда инспекторов, переминаясь с ноги на ногу, обменялась рукопожатиями — тёплыми, чуть влажными от пота под калифорнийским солнцем, — прежде чем разойтись по своим тропам.

 Сергей Платонов, немедля ни секунды, направился прямиком в лаунж-бар отеля, где воздух был густым от приглушённого джазового саксофона, низко вибрирующего в груди, и тонкого, почти неуловимого запаха дубового паркета, отполированного до зеркального блеска.

 Как и положено пятизвёздочному убежищу, здесь расстилались океаны мягких кожаных кресел, манящих погрузиться в их объятия, словно в тёплые волны Тихого океана, но Сергей нарочно выбрал стойку бара — узкую, интимную, с табуретами, что жались друг к другу, как заговорщики в полумраке. Расстояние между ними было таким тесным, что шепот соседей проникал в уши, как лёгкий сквозняк, неся обрывки чужих тайн: чей-то хрипловатый смех над анекдотом, звон бокалов, стук ложечки о фарфоровую чашку. "Этого хватит за глаза", — подумал он, устраиваясь поудобнее, чувствуя, как прохладная кожа табурета липнет к бёдрам сквозь тонкую ткань брюк.

 Конечно, Холмс наверняка приставила к нему тень — невидимую, но ощутимую, как мурашки по коже от чужого взгляда в спину. Из уважения к их стараниям Сергей решил подыграть, не таясь, — словно подмигнул судьбе, оставив дверь приоткрытой для слежки. И вот бармен, с лицом, изборождённым морщинками, как старая карта сокровищ, и руками, ловкими, как у фокусника, склонился над стойкой, впиваясь взглядом в знакомые черты.

 — Ого? Неужто... этот, э-э, Касатка, Убийца Акул? — вырвалось у него с хриплым удивлением, и в голосе звенела нотка восхищения, смешанного с трепетом, как эхо далёкого прибоя.

 Ничего удивительного — по Калифорнии Сергей Платонов разошёлся, точно лесной пожар в сухой траве, и его узнавали чаще, чем лицо самого губернатора или мэра Сан-Франциско. Каждый ужин с инспекторами превращался в парад: то подойдёт парень в растянутой футболке, хлопнет по плечу — звонко, с лёгким шлепком, — и пробормочет:

 Круто, чувак!

 То дама средних лет, с румянцем на щеках, протянет салфетку для автографа, и воздух наполнится её духовыми нотками — сладкими, как спелый персик. Сила мемов, эти вирусные клипы, что кружили в сети, как рой светлячков, освещая лицо в полночном экране.

 Лёгкий обмен репликами — шутка о погоде, что висит над городом тяжёлым одеялом, и запах цитруса от дольки лайма, которую бармен ловко раздавил в шейкере, — и вот заказ уже на подходе.

 — Подскажите напиток, что бодрит тело и, если повезёт, прогоняет похмелье, словно утренний дождь, — прозвучало спокойно, и бармен, блеснув глазами, как сталь под лампой, предложил:

 — А что, если безалкогольный мартини из кейла? Свежий, как роса на листьях.

 — Ладно, рискну, — и через пять минут, когда стакан коснулся губ — холодный, с лёгким конденсатом, стекающим по пальцам, — в душу прокралась первая с момента возвращения горечь раскаяния.

 За две жизни ничего подобного не доводилось пробовать: это был комок размолотой травы, пропитанной землёй и кислинкой йогурта, что царапал язык, как щетина неопрятного бородача, и оставлял во рту привкус мокрой листвы после ливня. Но бармен замер в ожидании, глаза его сияли, как у ребёнка с первым рисунком, и воздух между ними звенел от напряжения.

 — Ну как? Это мой собственный рецепт, из головы родился, — выдохнул он, и Сергей, проглотив ком в горле, выдавил:

 — Вкус... ну прямо здоровье в чистом виде.

 — Серьёзно?

 — Да, бодрит на диво — словно глоток океанского бриза.

 Бармен явно рвался в разговор, слова его лились, как шампанское из вспененной бутылки, но ответы были коротки, как вспышки молнии, и вот уже смартфон лёг на стойку — гладкий, тёплый от ладони, с лёгким гудением уведомлений, что щекотало кончики пальцев. И правда, освежило: всего миг назад веки наливались свинцом, сон тянул вниз, как якорь в мутной воде, а теперь — ни следа дремоты, только лёгкая ясность в голове, словно паутина разорвана утренним ветром. Усталость же цеплялась, как соль на коже после купания, — въедливая, не отпускающая.

 Вчерашний гала-вечер на яхте растянулся до трёх ночи: смех гостей эхом отражался от бортов, шампанское шипело в бокалах, оставляя пузырьки на губах, и воздух был тяжёлым от ароматов сигар — густых, с ноткой ванили и дыма. Сон выхватил всего два часа — коротких, прерывистых, под гул кондиционера, что жужжал, как потревоженный шмель, — а потом сразу инспекция, с её пыльными дорогами, скрипом ботинок по гравию и потом, что стекал по спине под рубашкой. График выматывал, как марафон по жаре, но сожалений не было — ни тени, только тихая гордость, теплая, как луч солнца на ладони.

 "Ведь удалось собрать капитал, не зря старались". Теперь — пора в бой по-настоящему, к запуску фонда, где каждый шаг отдавался эхом в мыслях. Регистрация уже закрутилась: по последнему письму в почте, фирма встанет на ноги через три месяца, с хрустом свежих документов и запахом типографской краски. На деле же хедж-фонд не взлетит с места в карьер — обычно это полтора года мук, от девяти месяцев до года, пока всё не устаканится, как после бури.

 Две главные ловушки тянут время: сбор капитала и мягкий запуск. Сбор — это танец на минном поле, где встречаешь богачей в их особняках, с коврами, что пружинят под ногами, и воздухом, пропитанным кожей и полиролью, объясняешь стратегию инвестиций — слова льются, как мед, но внутри ноет от унижения, — и чуть ли не на коленях молишь:

 — Вложите, ради всего святого.

 В 2013-м по Штатам хлынуло больше шестисот новых фондов ежегодно — стая голодных волчат, рычащих и толкающихся за место у кормушки, и среди этого гвалта, где визжат цифры, хрустят контракты и воняет потом отчаяния, как выделиться, как не утонуть в серой массе?

 Конечно, через вихрь светских раутов и конференций, где воздух дрожит от шелеста дорогих платьев, что скользят по паркету, как шёлк по обнажённой коже, и от низкого гула голосов, переплетающихся с аккордами струнного квартета, — там, в этом хороводе, рождались связи, хрупкие, как паутинка под утренней росой, но цепкие, способные удержать внимание, словно магнит — железную стружку. Отчаянные попытки прорваться сквозь толпу, где пот смешивается с ароматом дорогих духов — тяжёлым, как мускус, с ноткой сандала, — и звон бокалов эхом отзывается в ушах, напоминая о цене каждого рукопожатия: тёплого, чуть липкого от нервного пота.

 Но это лишь вершина айсберга, холодного и неумолимого, как океанская волна, бьющая в борт яхты. Ещё ждал роуд-шоу — месяцы скитаний по мегаполисам, где колёса самолёта стучат по взлётной полосе с гулким рокотом, а в номерах отелей простыни холодят кожу, пропитанные запахом стирального порошка и чужой тоски. Встречи с инвесторами — часами, что тянутся, как жвачка, полными их многословных историй: басовитый голос, вибрирующий в воздухе, как далёкий гром, и пальцы, барабанящие по столу, оставляющие влажные следы на полированном дереве, — а потом, в конце, лёгкий кивок, как хлопок двери, и ты на улице, под дождём, что хлещет по зонту, стуча по нейлону, словно насмешка.

 Обычно этот марафон выжимает соки из души за полгода — пот, что капает с висков, скрип кожаных портфелей, пыль городских улиц, что оседает на ботинках, — но здесь всё перескочило разом, как прыжок через пропасть, благодаря той буре славы, что разразилась после скандала с "Эпикурой". Кто-то мог бы фыркнуть, сморщив нос от горечи кофе, остывшего в чашке: ну и что в том особенного, растревожить на экране какого-то белого воротничка, заставить его щёки вспыхнуть румянцем, а слова — заплетаться в узел? Но когда это сплелось с битвой китов в "Голдмане" — той схваткой, где ставки взмыли, как волны в шторм, с солёным привкусом адреналина на губах, — и с тем безумным "олл-ином", где сердце колотилось в унисон с тиканьем биржевого экрана, эффект вышел оглушительным, как взрыв фейерверка в ночном небе.

 Большинство богачей держали счета у управляющих "Голдмана" — тихих, как тени в дорогих костюмах, с кожей, пахнущей дорогим лосьоном после бритья, — и вот они, лениво потягивая виски с кубиками льда, что позвякивают, как монеты в кармане, спрашивали у советников:

 — А что там за парень?

 И в ответ — потоки деталей, шепотом, с хрипотцой в голосе, как от сигаретного дыма, что висит в воздухе конференц-зала: истории, что липнут к ушам, оставляя послевкусие интриги. По крайней мере, многие из тех, кто вчера на яхт-клубе — под солёным бризом с океана, где паруса хлопают, как крылья чаек, и шампанское пенится, щекоча нёбо, — подходили ближе, уже зная про алгоритм, его хитрые виражи, что кружат в уме, как вихрь листьев в осеннем ветре.

 "Влияние гала-вечера тоже не подкачало". Аналитик из "Голдмана", что смело швырнул десять миллионов на аукцион — голос его прорвался сквозь гул, как треск ломающегося льда, и воздух сгустился от любопытства, — если это зажгло искру в чьих-то глазах, то искра разгорелась пожаром: звонки в "Голдман", шорох бумаг под пальцами, объяснения алгоритма — круг замыкался идеально, как шестерёнки в часах, тикающих в тишине библиотеки. Налоги ушли в тень, а маркетинг расцвёл, как тропический цветок под лампами, и если такая волна накатит дальше, то полгода на сбор капитала сожмутся до пары недель — вспышки встреч, хруст визиток в кармане, запах свежей типографской краски на контрактах.

 "Мягкий запуск, пожалуй, и не понадобится". Это та фаза, где фонд шевелится робко, с малой кучкой денег от инвесторов — как пробный заплыв в мелкой воде, где волны ласкают лодыжки, прохладные и манящие, чтобы проверить, держит ли стратегия удар. Даже если во время сбора капитала обещают золотые горы, деньги не хлынут рекой сразу — ждут, затаив дыхание, с лёгким трепетом в пальцах, пока не увидят прибыль, что заискрится на экранах, как солнце на воде. Обычно три-шесть месяцев этой томительной игры — шорох отчётов, скрип стульев в офисе, кофе, что горчит на языке от бессонных ночей.

 Но здесь всё иначе, как река, что прорвала плотину: стратегия уже крутила шестерёнки в "Голдмане" почти год, принося доходы — звон монет в виртуальной копилке, тепло успеха, что разливается по венам, — доказывая свою силу, как кузнец молотом по наковальне. Две главные преграды пали, и впереди маячила последняя....

 "Ключевой узел — в подборе кадров". Один в поле не воин: нужны те, с кем в прошлой жизни искры летели от идей, как от кремня о сталь, — смех в перерывах, запах пиццы из микроволновки в офисе, — и таланты, о которых шептали в кулуарах, лица, смутно знакомые по репутации, но не по рукопожатиям. Список уже корячился на экране — имена, что плясали под пальцами, как ноты на клавиатуре, — оставалось подступить к ним хитро, по ниточке, с планом, что зреет в голове, как хлеб в духовке, распространяя тёплый, уютный аромат.

 Но вот, когда мысли вились, затягиваясь узлом, —

 — Долго ждёшь? — раздался голос, знакомый, как старый винил, с лёгкой хрипотцой от бессонных ночей за статьями.

 Поднялся взгляд — и там Джонатан, журналист из "Уолл-стрит Таймс", тот самый, с кем пути пересеклись раньше, с глазами, что блестят, как у лисы в кустах, и пальцами, испещрёнными чернилами от ручек.

 Джонатан опустился на стул — скрипнувший, с лёгким шорохом обивки по брюкам, — и махнул бармену, заказ проступил в воздухе, как дым от сигареты. Как раз когда его напиток — с лёгким шипением пузырьков, что лопаются на поверхности, и ароматом лимонной цедры, свежей, как утренний сад, — коснулся стойки, в поле зрения мелькнул белый мужчина: уселся в кресло справа, через одно, с видом, будто случайно, но тело напряглось, как струна, и ноздри уловили лёгкий запах его одеколона — острый, как перец, с подтоном табака. Шансы высоки: один из людей Холмс, тень на хвосте, что придвинулась ближе, чтобы ловить обрывки слов, как паук — муху в паутине, с еле слышным шелестом одежды.