Закрыв глаза, представляем свою боль как шар белого исцеляющего света, который кружит у наших ног и поднимается к коленям, к талии, ко груди. Наши чакры открываются. Сердечная чакра. Чакра головы. Клоуи вела нас в пещеры, где мы встретим животное, нам покровительствующее. Моим оказался пингвин.

Лед покрывал пол пещеры, и пингвин сказал: "Скользи!". Без всяких усилий мы заскользили по тоннелям и галереям.

Потом настало время объятий.

"Откройте глаза".

Физический терапевтический контакт, как говорила Клоуи. Каждый из нас должен выбрать себе партнера. Клоуи обвила мою голову руками и зарыдала. У нее дома было нижнее белье без завязок, — а она рыдала. У Клоуи была смазка и наручники, а она рыдала, пока я смотрел на секундную стрелку наручных часов, отсчитывая одиннадцать оборотов.

Так что я не плакал в первой своей группе поддержки два года назад. Не плакал во второй группе поддержки, и в третьей тоже. Не плакал ни на кровяных паразитах, ни на раке кишечника, ни на органических поражениях мозга.

Когда у тебя бессонница, дела обстоят вот так. Все маячит где-то вдали, все лишь копия копии копии. Бессонница ложится расстоянием между тобой и окружающим миром, ты не можешь ничего коснуться, и ничто не может коснуться тебя.

Потом был Боб. Когда я впервые пришел на рак яичек, Боб, здоровенный лось, огромный гамбургер, навалился на меня в "Останемся мужчинами вместе", и зарыдал. Здоровяк пересек помещение, когда пришло время объятий, руки висят по бокам, плечи опущены. Его огромный подбородок покоится на груди, на глазах уже целлофановая пелена слез. Шаркающая походка, колени прижаты друг к другу, он неуклюже семенит; Боб скользнул через комнату, чтобы на меня взвалиться.

Боб навалился на меня.

Меня обвили большие руки Боба.

Большой Боб был качком, как он рассказывал. Как был зелен, сидел на дианаболе, потом на вистроле, стероиде, который вводят скаковым лошадям. Его собственная качалка, — у Большого Боба был собственный зал. Он был женат трижды. Его имя стояло на рекламных продуктах, и, кстати, не видел ли я его по телевизору как-нибудь? Вся программа по технике расширения грудной мышцы была, фактически, его находкой.

Такое откровение со стороны незнакомых людей заставляет меня чувствовать себя весьма неуютно, если вы меня понимаете.

Боб не понимал. Он знал, мол, раз у одного из его "huevos" неопущение, — всегда был фактор риска. Боб рассказал мне о постоперационной гормональной терапии.

Большинство культуристов, колющих слишком много тестостерона, могут получить то, что они называют "сучье вымя".

Пришлось спросить у Боба, что он имеет в виду под "huevos".

"Huevos", — пояснил Боб. — "Яйца. Шары. Хозяйство. Орехи. В Мексике, где покупают стероиды, их называют "яйела".

"Развод, развод, развод", — говорил Боб, достав фото из бумажника и показав мне. На фото был он сам, огромный и на первый взгляд совсем голый, позирующий в культуристской повязке на каких-то соревнованиях. "Так жить глупо", — сказал Боб, — "Но, бывает, стоишь накачанный и обритый на сцене, совершенно выпотрошенный, в теле жира всего на пару процентов, и диуретики делают тебя холодным и крепким наощупь, как бетон. Ты слепнешь от прожекторов и глохнешь от фоновой музыки из колонок, а судья командует: "Расправь правую грудную, напряги и держи".

"Расправь левую руку, напряги бицепс и держи".

Это лучше, чем реальная жизнь.

"Ну, и дальше в таком духе", — сказал Боб, — "Потом рак". Он банкрот. У него двое взрослых детей, которые даже не перезванивают.

Чтобы лечить сучье вымя, врачу приходилось резать Бобу грудь и выпускать жидкость.

Это все, что я запомнил, потому что потом Боб заключил меня в объятья, пригнул голову, чтобы укрыть. И я потерялся в забвении, темном, безмолвном и полнейшем самозабвении, — и когда, наконец, отступил от его уютной груди, на футболке Боба остался влажный отпечаток моего плакавшего лица.

Это было два года назад, в первый вечер с "Останемся мужчинами вместе".

Почти на каждой встрече с того момента Большой Боб вызывал у меня слезы.

Я больше не ходил к врачу. Я никогда не пил валерианку.

Это была свобода. Свобода — утрата всяческих надежд. Я молчал — и люди в группах думали, что у меня все совсем плохо. Они рыдали громче. Я рыдал громче. Посмотри на звезды — и тебя не станет.

Когда шел домой из какой-нибудь группы психологической поддержки, то чувствовал себя более живым, чем когда-либо. Во мне не было раковых опухолей, моя кровь не кишела паразитами, — я был маленьким теплым очагом, средоточием всего живого в этом мире.

И я спал. Младенцы не спят так крепко.

Каждый вечер я умирал, и каждый вечер возрождался снова.

Из мертвых.

До сегодняшнего вечера: два года успешной жизни до сегодняшнего вечера, — потому что я не могу плакать, когда эта женщина пялится на меня. Потому что не могу достичь крайней черты, не могу спастись. Язык у меня будто облеплен бумагой; сильно закусываю губы. Я не спал уже четверо суток.

Когда она на меня смотрит — я чувствую себя лжецом. Она симулянтка. Она лгунья. Сегодня вечером было знакомство, мы все представлялись: я Боб, я Пол, я Терри, я Дэвид.

Никогда не называю свое настоящее имя.

— Здесь больные раком, так? — спросила она.

Потом говорит:

— Ну, что же, привет всем, я Марла Сингер.

Никто не сказал Марле, какой именно рак. А потом все занялись укачиванием своего внутреннего ребенка.

Мужчина по-прежнему плачет, обвив ее шею; Марла в очередной раз затягивается сигаретой.

Смотрю на нее из-под вздрагивающих титек Боба.

Для Марлы — фальшивка я. Со второго вечера нашей встречи не могу уснуть. Хотя — я-то первая фальшивка здесь, — ну, если только все эти люди не притворяются, со своими поражениями организма, кашлем и опухолями, — все, даже Большой Боб, здоровенный лось. Огромный гамбургер.

Взглянуть хотя бы на его уложенные кремом волосы.

Марла курит и закатывает глаза.

В этот миг ее ложь — отражение моей лжи, и я вижу только эту ложь. Посреди правды окружающих. Люди прильнули друг к другу и отваживаются поделиться своими худшими страхами, говорят о том, как на них надвигается смерть, и о стволе пушки, который уткнулся каждому из них в глотку. Ну да, и тут Марла, которая курит и закатывает глаза, и я, погребенный под хныкающим ковром; и внезапно все страшное, даже смерть и отмирание, становится в ряд с искусственными цветами на видео, как несущественная вещь.

— Боб, — говорю. — Ты меня раздавишь, — пытаюсь шепотом, потом перестаю. — Боб, — хочу сбавить тон, потом уже почти ору. — Боб, мне нужно в сортир.

В уборной над раковиной висит зеркало. Если так пойдет и дальше, — я увижу Марлу Сингер в "Высшем и Предначертанном", группе паразитической дисфункции мозга. Марла будет там. Конечно, Марла будет там, — и первым делом я сяду рядом с ней. И потом, после знакомства и направленной медитации, после семи дверей дворца и белого шара исцеляющего света, после того, как мы откроем свои чакры, когда придет время объятий, — я схвачу мелкую сучку.

Припечатаю ее руки к бокам, уткнусь губами ей в ухо и скажу — "Марла, ты фальшивка, убирайся!"

"Это единственная стоящая вещь в моей жизни, а ты разрушаешь ее!"

"Ты гастролерша!"

При следующей нашей встрече скажу: "Марла, я не могу уснуть, пока ты здесь. Мне это нужно. Убирайся!"

Глава 3.

Просыпаешься в Эйр Харбор Интернэшнл*.

При каждом взлете и посадке, когда самолет делал резкий крен, я молил о катастрофе. Тот миг, когда можно умереть и сгореть, как беспомощный табак из человечины в сигаре фюзеляжа, на время избавляет меня от бессонницы, посредством нарколепсии.

Вот так я встретил Тайлера Дердена.

Просыпаешься в аэропорту О'Хейр.

Просыпаешься в аэропорту Ла Гардиа.

Просыпаешься в аэропорту Логана.

Тайлер подрабатывал киномехаником. По своей природе, Тайлер мог работать только по ночам. Если киномеханик брал больничный, профсоюз звонил Тайлеру.

Бывают ночные люди. Бывают дневные. Сам я могу работать только днем.

Просыпаешься в Даллесе.

Страховка утраивается в случае смерти в служебной поездке. Я молил о турбулентности, молил о том, чтобы в турбину затянуло пеликана, и о развинтившихся болтах, и о наледи на крыльях. При взлете, когда самолет отталкивается от полосы, и выдвигаются закрылки, сиденья переводятся в вертикальное положение, складные столики убираются, а весь ручной личный багаж размещен в ячейках под потолком; в то время как конец взлетной полосы пробегает под нами, а мы сидим с потушенными курительными принадлежностями, — я молил о катастрофе.

Просыпаешься в Лав Филд.

В проекционной будке Тайлер проводил переходы между частями, если дело было в старом кинотеатре. Для переходов в будке установлено два проектора, один работает.

Я знаю об этом, потому что это известно Тайлеру.

Во второй проектор заряжена следующая катушка фильма. Почти все фильмы разбиты на шесть-семь катушек, которые надо проиграть в определенном порядке. В кинотеатрах поновее все катушки склеивают в одну большую, пятифутовую. Тогда не надо держать включенными оба проектора и делать переходы, переключаться взад-вперед: катушка один, щелк, катушка два на втором проекторе, щелк, катушка три на первом проекторе.

Щелк.

Просыпаешься в Ситеке.

Разглядываю картинки людей на ламинированной карточке позади сиденья. Женщина плывет в океане, каштановые волосы развеваются сзади, спасательный жилет застегнут на груди. Глаза широко открыты, но женщина не хмурится и не улыбается. На другой картинке люди тянутся за кислородными масками, свисающими с потолка, — на лицах безмятежность, как у индийских коров.

"Должно быть, авария".

"Ой".

"У нас разгерметизация салона".

"Ой".

Просыпаешься, и ты в Виллоу Ран.

Старый кинотеатр, новый кинотеатр; чтобы перетащить в очередной театр фильм — Тайлеру приходилось разрезать пленку на изначальные шесть или семь катушек. Маленькие катушки упаковываются в пару стальных шестиугольных чемоданов. Сверху каждого чемодана — ручка. Подыми один — вывихнешь плечо.

Такие они тяжелые.

Тайлер был официантом на банкетах, обслуживал столики в отеле в центре города; и Тайлер был киномехаником в профсоюзе кинооператоров. Не знаю, сколько работал Тайлер всеми теми ночами, когда я безуспешно пытался уснуть.

В старых кинотеатрах, где фильм крутят с двух проекторов, оператор должен стоять рядом с ними и переключить проекторы секунда в секунду, чтобы зрители не заметили разрыва в том месте, когда одна катушка запускается, а другая заканчивается. В правом верхнем углу экрана можно заметить белые точки. Это сигнал. Смотрим фильм и в конце катушки примечаем две точки.

"Сигаретный ожог", как здесь их называют.

Первая белая точка — двухминутное предупреждение. Нужно включить второй проектор, чтобы он прогрелся до полной скорости.

Вторая белая точка — пятисекундное предупреждение. Восторг. Стоишь между двух проекторов, а в будке жарко и душно от ксеноновых ламп, при взгляде на которые слепнешь. Первая точка мелькает на экране. Звук фильма передается из большого динамика за экраном. Будка киномеханика звукоизолирована, ведь в будке стоит шум колесиков, протягивающих ленту через объектив со скоростью шесть футов в секунду, десять кадров на фут, за секунду прощелкивается шестьдесят кадров*, — грохот как от гаубицы. Оба проектора крутятся, ты стоишь посередине и держишь руки на рычагах затвора каждого из них. На совсем старых проекторах есть еще сигнал в механизме подачи пленки.

Даже когда фильм пойдет на телеэкран, — точки предупреждения сохранятся. Даже в фильмах, которые крутят в самолете.

Когда большая часть ленты с фильмом наматывается на катушку-приемник, — эта катушка крутится медленнее, а катушка-источник — быстрее. В конце катушки подающая часть будет крутиться с такой скоростью, что зазвенит сигнал, предупреждая о близком моменте перехода на новую катушку.

Темнота разогревается от ламп внутри проекторов, и звенит сигнал. Стоишь между проекторов, держась за рычаги обоих, и смотришь в угол экрана. Мелькает вторая точка. Считаешь до пяти. Закрываешь один затвор. В тот же миг открываешь второй.

Переход.

Фильм продолжается.

Никто в зале ничего не заметил.

На катушке-источнике есть сигнал, поэтому киномеханик может вздремнуть. Киномеханик вообще может делать много того, чего не должен бы. Не в каждом проекторе есть звонок. Иногда просыпаешься в домашней постели, в темной спальне, с ужасом подумав, что уснул в будке и пропустил момент перехода. Зрители проклянут тебя. Куча зрителей, и киносон их разрушен, и менеджер звонит в профсоюз.

Просыпаешься в Крисси Филд.

Прелесть таких поездок в том, что везде, куда бы я ни приехал, миниатюризованный быт. Иду в отель, — там маленькое мыло, крошечный набор шампуней и кондиционеров, порции масла на один укус, крохотный тюбик зубной пасты и одноразовая зубная щетка. Устраиваешься на обычном сиденье самолета. Ты — великан. Беда в том, что плечи у тебя слишком широки. Твои ноги, как у Алисы в Стране Чудес, — тянутся на много миль, такие длинные, что касаются подметок сидящего впереди. Приносят ужин: миниатюрный набор "Чикен Кордон Блю" — "сделай сам", вроде конструктора-головоломки, чтобы развлечься во время полета.

Пилот включил сигнал "Пристегнуть ремни" и "Мы просим вас воздержаться от перемещения по салону".

Просыпаешься в Мегс Филд.

Иногда Тайлер, дрожа от ужаса, вскакивает по ночам, — ему кажется, что он пропустил замену катушки, или лента порвалась, или фильм соскользнул в проекторе набок, и теперь шестеренки тянут край ленты с линией отверстий через проход для звуковой дорожки.

Фильм слетел с катушки, лампа светит через дырочки сбоку ленты, и вместо речи слышишь только оглушительный звук вертолетных лопастей: "хоп-хоп-хоп", и с каждым "хоп" очередная вспышка света мелькает сквозь отверстие.

Чего еще не должен делать киномеханик: Тайлер изготавливал слайды из лучших одиночных кадров фильма. К примеру, тот первый на памяти всех фильм с обнаженкой спереди в полный рост, с актрисой Энгл Дикинсон.

Пока копия этого фильма перекочевала из кинозалов Западного побережья в кинозалы Восточного побережья — сцена обнаженки исчезла. Один киномеханик взял кадр. Другой киномеханик взял кадр. Всем хотелось изготовить слайд с голой Энгл Дикинсон. А уж когда порно просочилось в кинотеатры, многие из этих операторов, — особенно некоторые, — собрали целые коллекции, которые стали легендарными.

Просыпаешься в Боинг Филд.