Обручальница

Достал гость нежданный кольцо из кошеля. Дорогое кольцо: обод из чеканного золота, крупный рубин цвета голубиной крови, россыпь мелких, как маковое зерно, изумрудов по золоту, словно чешуя... Присмотрелась — и впрямь, кольцо дракона изображает, рубин в пасти зажат.

Холодные руки оказались у жениха... И кольцо холодное. Не согревалось оно от девичьего тепла, и руку к земле клонило. А когда захотел жених невесту поцеловать, не смогла она сдержаться, вырвалась, убежала в дом. Отец нахмурился, а чужак засмеялся. Даже смех у него был холодным...

Понял горшечник, что не по сердцу дочери избранник, не стал неволить. Хотел помолвку расторгнуть, отступное предлагал. Жених на своем стоит — слово давал, никто тебя не заставлял, так теперь не отказывайся.

Слово словом, а селяне на жениха косо посмотрели. Не дело это — силой замуж тащить. А что поделаешь? Не сестра она им, не дочь, кроме отца заступиться некому...

И тогда предложил старейшина в тот омут, где кувшинки цветут, два венка бросить — от жениха и от невесты. Поплывут венки вместе — так тому и быть, заберет пришлец дочь горшечника. Расплывутся врозь — тоже так тому и быть, не судьба, значит. Пусть другую себе жену поищет.

Усмехнулся гость и согласился.

Нарядили девушку к свадьбе, всем селом повели молодых к омуту. А путь неблизкий, в долине промеж двух гор. Утром вышли, только к полудню добрались. Парни меж собой пошептались, хотели было невесту умыкнуть по дороге — многим она нравилась. Да побоялись: тяжкий был взгляд у жениха, недобрый...

По дороге повеселели парни и девушки, набрали цветов, наплели венков на всех. Там ведь много было таких, кто к свадьбе готовился. Решили и свою судьбу попытать. Одна дочь горшечника не веселилась, не пела. Только слезы роняла в траву...

Так и пришли они на берег — с песнями и слезами, с венками на головах. Сначала стали венки бросать влюбленные. У кого вместе поплыли, у кого врозь разошлись, у кого расплелись в волнах, а несколько и потонуло. Пришел черед горшечниковой дочери. Встала она над берегом, глаза зажмурила. Бросила венок. Тут же и жених свой венок метнул в воду. И так бросил, что точно сверху угодил. Ахнули селяне. Венок жениха плывет, качается, а венок невесты ко дну идет, словно тянут его из-под воды.

— Про это старейшина ничего не сказал, — смеется жених, — забираю я невесту!

И руку протянул. А невеста вспыхнула, выпрямилась вдруг, слезы высохли разом.

— Не бывать этому! — говорит. — Чем за оборотня драконьего идти, лучше мне на дне лежать, как венок показал!

Сорвала с пальца кольцо и в лицо жениху швырнула. Взревел тот страшным голосом, потемнел от гнева, пальцы скрючились когтями, и поняли все, что не человек перед ними — дракон в человеческом облике...

Кинулись люди врассыпную, кто куда, один старейшина стоит, не бежит, на дракона смотрит.

— Все равно возьму! — шипит дракон. И к невесте.

Засмеялась девушка легко, и с обрыва шагнула... только круги по воде...

— С тех пор и перестали горцы детей сватать, — закончила я свой рассказ. — А девушку ту, дочь горшечника, река приняла. Стала она обручальницей. Зимой спит, а весной просыпается. Вот и ходят к ней поселяне, о судьбе спрашивать. Уж если дракона распознать смогла, судьбу точно узнать сможет...

Молодой нахал с Юга притих, сидел молча, обняв колени руками, голова на руках. Наконец он встрепенулся, вздохнул шумно.

— Я понял, — заявил он решительно, — ты сказительница! У нас так тоже бывает — уходит кто-нибудь в отшельники, о старых временах сказания складывает. К нему ходят, слушают... учатся. Ты, правда, молодая совсем, так у вас и замуж в четырнадцать-пятнадцать лет отдают, не то что у нас...

Он снова вздохнул. А я изо всех сил пыталась сдержать рвущийся смех. Сказительница! Молодая совсем! Надо же до такого додуматься!

— Хорошо ты рассказываешь, — сказал он. — Словно своими глазами все увидел. Жалко только... девушку эту жалко. Всего шестнадцать лет — и топиться пришлось.

Я пожала плечами.

— Так ведь она и не умерла.

— А чем такая жизнь лучше смерти?! — вдруг взвился паренек. — Нет, вот ты мне скажи — чем такая жизнь лучше?! Всю жизнь просидеть в омуте, за всяких дураков решать, как им жить, да еще, наверно, и не целовалась ни разу!

Вспышка была настолько неожиданной, что я даже растерялась. Особенно от последних слов.

— И вообще, что за народ такой?! Так и норовят на кого-то ответственность переложить! То родители за них решают, с кем жить, то обручальница эта! Довели бедную, что в воду бросилась, и после покоя не дают!

Я уже не могла сдержаться. Я хохотала так долго и самозабвенно, что парень успел обидеться, потом задуматься, и наконец тоже рассмеялся. Утирая навернувшиеся слезы, он повалился навзничь в траву, уставился на проплывающие в небе облака и вдруг спросил:

— Слушай, а как тебя зовут?

Как меня только не зовут... Но я почти честно ответила:

— Когда я родилась, моим именем было Лейна.

— А меня мать назвала по имени родоначальника — Кёнал...

Смутная тревога заставила меня встрепенуться. Странные имена дают матери своим сыновьям на далеком Юге... Почти инстинктивно я протянула тонкую, едва ощутимую струйку Силы к его сокровенной сути: мягко, чтобы не спугнуть, не насторожить... Струйка потекла и вернулась, не задерживаясь. Человек. Вне всяких сомнений человек. И все-таки...

— А почему у вас только весной женятся? — неугомонному южанину все было мало. — Или обручальница в другое время не может судьбы соединять?

Я пожала плечами.

— Просто случилось это весной. Вот и повелось. Да и вообще в это время сама земля пробуждается, когда и любить друг друга, если не весной? А так — в любой день приходи, если найдешь по сердцу избранницу. Кроме зимы, конечно. Думаю, — я невольно улыбнулась, — обручальница не обидится.

Он кивнул, покусывая травинку. Какое-то время стояло молчание. Глядя на него, я тоже откинулась на спину, и мы смотрели на облака, на пролетающих птиц. Солнце медленно клонилось к закату, от прибрежных ив протянулись длинные тени, и от реки ощутимо потянуло прохладой. Конец лета, что поделаешь... Через пару недель листья начнут желтеть, пойдут грустные, шепчущие о чем-то невыразимо прекрасном дожди, а там и до зимы недалеко...

— Я скоро уеду, — снова заговорил Кёнал. — Через два или три дня. Но весной я вернусь.

— Что, невесту выбрал? — тихонько засмеялась я.

— Выбрал, — согласился парнишка. — Надо только съездить домой, с родителями поговорить, чтобы благословили.

— Здешняя? — уточнила я, садясь. Он тоже поднялся из травы, кивнул.

— Ну и хорошо, — с легким сердцем сказала я. — У нас девушки хорошие, красивые и добрые. Не знаю, каковы на Юге, но и наши не хуже!

Он снова кивнул, непривычно молчаливый. А вскоре попрощался и ушел.

Я вспоминала о нем иногда — до самых холодов. Странный парнишка, смешной. Но руки у него были добрые, и сердце тоже. Горы обязательно примут его. Я думала об этом, поглаживая пальцем спинку маленького единорога, когда первый снег шелестел по ломкому речному льду, словно напевая колыбельную. Когда весной он придет к Обручальному омуту со своей избранницей, их венки наверняка поплывут вместе...

Лед на равнинных широких, ленивых реках стоит долго и лопается с грохотом, подобным громовому раскату. Горные реки другие. Только пригрело солнце, и вот уже по скалам побежали тонкие струйки талой воды. Они появляются и исчезают, мелькнув на свету слюдяным блеском и тут же спрятавшись в тени, подобно осторожной ящерице. У подножия скал они ныряют в снег и надолго скрываются из виду, но там, в глубине, ими совершается невидимая, но большая и важная работа...

Насыщенный влагой снег тяжелеет, оседает, уплотняется, и вот уже собственный вес тянет его вниз, но зыбкое, хрупкое равновесие еще не нарушено. Случайный громкий звук, случайное падение камня, оторванного от ребра скалы силами льда и солнца — и вот уже зарождается глухой зловещий гул, дрожь пробегает по земле, и снежное покрывало, мгновение назад казавшееся незыблемым, как сами горы, стремительно и грозно обрушивается вниз...

Там, в глубине расселин, где воздух теплее, снег быстро тает и становится похожим на свежий сыр: стоит сжать комок в руке, и он истекает влагой. Сдвинуть с места такую тяжесть непросто. Но вездесущие юркие струйки справляются и с этой работой. Однажды наступает миг, когда снега и воды становится поровну. И тогда эта смесь воды и снега начинает стекать вниз по расселинам туда, где непрочный лед горной речки, посередине разрезанный незамерзающей протокой, уже вздувается от прибывшей воды...

Вал воды и снега катится по руслу, и полоски льда вдоль берегов становятся все уже. Половодье в горах стремительно, но коротко, и вот уже освобожденная вода катится привольным и могучим потоком, постепенно успокаиваясь, и почуявшие солнце робкие кулачки кувшинок, еще плотно сжатые, выглядывают из взбаламученного ила, словно спросонок...

Пробуждение всегда приятно. Утомленное зимним покоем тело просит танца, почуявшая весеннюю силу реки кровь быстрее бежит по жилам, и воздух, напоенный ароматами талой земли, молодых клейких листочков и первых цветов, так сладок, что хочется плакать от радости. На этот раз пробуждаться было приятно вдвойне. Эта весна принесет счастье другу — первому человеку, которого я могу назвать другом за столько лет... и сердце подсказывало мне, что он уже близко.

От нечего делать я поймала несколько сорванных рекой кувшинок. Они уже начали разжимать бледные пальчики бутонов, и мне жаль было видеть, что им придется умереть, едва распустившись. Сегодня День Обручальницы, скоро, совсем скоро с высокого берега к омуту сбежит веселая, счастливая гурьба влюбленных, и невесты с румянцем девичьего стыда и радости на хорошеньких личиках будут бросать венки в беспокойную после половодья воду, а женихи, подзадоривая друг друга, метнут вдогонку свои венки, перевитые лентами, похищенными по дороге из девичьих кос... Пальцы, казалось бы, давно забывшие этот нехитрый труд, ловко сплели длинные стебли кувшинок в кольцо. Кстати пришлась и надломленная веточка ивы с узкими серебристыми листьями, и шелестящий тростник...

Я поправила венок, глядя в воду, и обернулась. Молодые были тут как тут. Прятаться было поздно, да и зачем? Кто из них мог видеть меня иначе как издали, кто может узнать меня в лицо, которое никому не знакомо? Я отошла в сторонку и стала под ивой, прикрывшись ветвями. На меня не обратили внимания, все были слишком заняты друг другом, и я успокоилась, с интересом наблюдая за обрядом.

Пары с визгом и смехом сбегали к воде, бросали венки и с трепетом следили за тем, как они плывут, качаясь на воде. А потом целовались, счастливые, или смотрели друг другу в глаза и расходились — навсегда... И мне подумалось, что, может быть, и прав был в чем-то смешной мальчик с Юга: не слишком ли мы привыкли полагаться на чужую волю? Чего стоит любовь, за которую не хотят даже бороться?

Занятая своими мыслями, я не заметила, как кончился обряд. Уже уплыли по реке последние венки, ушли последние пары, а я все сидела в тени ивы, гладила пальцем единорожка и следила глазами за прихотливыми узорами речных струй. Река кажется свободной, она бежит, и остановить ее невозможно. Но и она бежит лишь туда, куда ведут ее берега. Выбирала ли она, куда ей течь, или Тот, Кто сотворил весь этот мир, своей волей начертал ее путь? Но даже если и так — мирится ли она с предначертанным? Разве реки упорно, год за годом, век за веком не точат свои берега, чтобы однажды вырваться из плена судьбы и побежать туда, куда хочется, а не туда, куда ведут?

Характер у него не изменился. За год парнишка превратился в молодого мужчину — подрос и окреп, мышцы налились юной звенящей силой, над губой пробился шнурочек черных усов. Но бесцеремонности у него не убавилось ни на капельку. Сбил с мысли, с задорным смехом вытащив за руку из-под ивы, потянул к воде, заставляя меня кружиться с ним в каком-то сумасшедшем южном танце так, что голова пошла кругом — только ли от неожиданности? — и с размаху бросил в воду венок. Мой. А следом — свой, сплетенный из дурманно пахнущего медом и горечью цветущего чилижника и вьющихся трав.

— Что ты делаешь, сумасшедший?! Я же обручальница!

— Какая ты обручальница, Лейна, ну что ты говоришь?! Обручальница живет в воде, она холодная! А ты теплая и живая!

И, заглушая смятение и страх, рвался к самому небу восторженный крик:

— Смотри, Калейна, они плывут!!! Они плывут вместе!!!

Они уходили от омута в горы, счастливые и влюбленные. А из омута за ними следили прозрачные глаза, полные затаенной тоски и неприкрытой радости. Глаза настоящей обручальницы.

Нет, Кёнал, потомок дракона, я не холодная, хоть и живу в реке. Когда-то и я ходила по земле, и в моей груди билось жаркое сердце. И я знаю, что такое любовь. Поэтому ты смог сегодня увести отсюда ту, которую я хранила для тебя не одну тысячу лет...

Нет, Калейна, дитя горшечника, обещанная сыну дракона, моя приемная дочь, которую я избавила от страшной участи, я не решаю за других их судьбу — я только рушу берега. От моего омута уходят вместе только те, кто будет драться за свою любовь до конца, кто не посмотрит ни на какие приметы, ни на какие клятвы, ни на какие обычаи. Те же, кто не станет и пытаться, уходят врозь. И с каждым поколением таких становится все меньше, потому что только у гордых родителей вырастают гордые дети... а горы любят гордых.

Нет, я никогда не сказала бы тебе, дитя мое, что не тебе бросали венки, не у тебя просили благословения. Я никогда не сказала бы тебе, девочка, посмевшая нарушить слово, что лишь поделилась с тобой своей Силой, храня до того времени, которое ты слишком опередила, потому что твоей судьбе не скоро предстояло явиться в мир. И даже того, что клятву отца ты все же исполнила, я никогда не сказала бы тебе... Зачем?

Вот она уходит, дочь старого горшечника, с потомком первого из драконов, решившего изменить свою судьбу и ушедшего жить к людям. Это было трудное решение — мне ли не знать, если и сама я в свое время переступила обычай и с тех пор размываю берега судеб?.. У меня получилось, получилось и у дракона, носившего некогда имя Кёнал — Рассекающий Узы. Вот он идет, его потомок, истинный человек, ничего не унаследовавший от своего грозного предка, кроме неукротимого духа...

Светлого вам пути...