Мария Стюарт, соперница Елизаветы

Лицо посла побагровело; он сделал движение, будто собираясь повернуться и уйти прочь, но сдержал себя и ровным голосом произнёс:

— Во здравии ли ваше величество?

— Благодарю вас, господин посол, — невозмутимо отвечала Елизавета. — А как здоровье вашего государя?

— Он здоров.

— А ваше здоровье?

— Оно могло быть лучше, если бы не постоянные заботы об укреплении союза между нашими странами, — сказал дон Бернардино, позволив себе выказать некоторое раздражение.

— Мы знаем, каковы они, эти ваши заботы, — с явной насмешкой проговорила королева.

— Я ценю ваше внимание, — смешался посол. — Но позвольте мне выполнить поручение моего государя, — сказал он через мгновение с прежней твёрдостью.

— Сделайте одолжение.

— Мой государь хотел бы получить разъяснения относительно определенных действий вашего величества и ваших подданных, которые он полагает несовместимыми с отношениями союзников, коими считаются ваша и его державы, — строго и официально произнёс посол.

— Что же это за действия? — удивилась Елизавета.

— Я изложу по пунктам. Во-первых, вы поддерживаете врагов моего государя и врагов католической веры в Европе. В частности, деньгами и оружием вы помогаете мятежникам, которые восстали против нас и против святой римской церкви на Нижних Рейнских землях: в Голландии, Фландрии и прочих областях, по праву принадлежащих моему государю. Помимо этого, вы поддерживаете врагов апостолической веры в других странах, например, во Франции, где вы снабжаете всем необходимым войско нечестивого Генриха, короля Наваррского, — беспутного, развратного и богомерзкого человека, продавшего свою душу дьяволу.

Мой государь не намерен терпеть бесцеремонное, ничем не оправданное вмешательство в дела его державы, а также подлинную войну против святой римской церкви, которую вы фактически ведёте. Отступничество от истинной веры, которое произошло у вас, при вашем отце короле Генрихе, достойно сожаления и не даёт вам повод для борьбы с апостолической церковью повсеместно. Должен вам напомнить, что мой государь, как и его достойные предки, является верховным покровителем римской церкви. Он не может допустить, — и не допустит! — её поругания, а тем более уничтожения истинной христианской веры, — дон Бернардино остановился, ожидая ответа Елизаветы.

Среди придворных прошло небольшое движение, десятки глаз устремились на королеву.

— Я внимательно слушаю вас, — бесстрастно сказала Елизавета.

— Во-вторых, — продолжал дон Бернардино, — ваши корабли постоянно нападают на наши суда, везущие груз из американских владений моего государя. Мало того, ваши подданные нападают и на наши города в Америке, разоряя и уничтожая их. В любой стране, по любым законам такие проступки называются пиратством и разбоем. Мой государь чрезвычайно поражён тем, что вы нисколько не стремитесь покарать преступников, — напротив, вы поощряете их к подобным злодеяниям и даже сами отправляете ваших подданных на разбой. Как это совместить с союзническими отношениями между нашими странами?..

— Я вас слушаю, — повторила Елизавета.

— В-третьих, ваши агенты действуют при всех дворах Европы и даже в Московском царстве. Повсюду они привлекают людей, которые обеспечивают ваши интересы при этих дворах, в ущерб интересам других государств, в том числе интересам Испании. Ваши купцы всеми способами завладевают внешней торговлей и денежными потоками известных нам стран, не допуская к ним прочих купцов. Из-за этого казна моего государя не получает той прибыли, которую должна была бы получать, — и это тоже несовместимо с союзническими отношениями, — дон Бернардино оглянулся на своих советников и они согласно закивали головами.

— Я вас слушаю, господин посол, — окликнула его Елизавета.

— Последнее, четвёртое, — дон Бернардино сделал паузу. — Моего государя сильно беспокоит судьба вашей кузины, королевы Марии...

— Чем же она беспокоит его? — живо отозвалась Елизавета.

— Мой государь опасается, что поместив королеву Марию в заточение, вы можете причинить ей затем более существенный вред, — многозначительно проговорил дон Бернардино.

— Я не ослышалась, вы сказали "поместив её в заточение"? — спросила Елизавета. — Помилуйте, господин посол, она умоляла нас, чтобы мы предоставили ей убежище! Несчастная женщина, первый муж которой умер, второй был убит, а третьему пришлось навсегда покинуть страну, — она, оказавшись без мужской поддержки, была так одинока... А я, всё-таки, её сестра, пусть и по линии дедушки, — к кому же было обратиться Марии, как не ко мне? Родственники должны помогать друг другу в беде.

— Однако вы всеми силами помогали её противникам в Шотландии, — возразил посол.

— Откуда у вас эти сведения? — с обидой воскликнула Елизавета. — Наоборот, я усмирила её противников. Они оставили мою сестру в покое, а её сына признали своим королём.

— Но вы заключили королеву Марию в замок...

— А вы бы хотели, чтобы я держала королеву на крестьянском дворе? Разве замок не подобает ей по положению? Она ни в чём не ведает нужды, живёт как подлинная королева, устраивая пиры, театры, принимая гостей и выезжая на лоно природы. Иногда я просто завидую Марии, завидую её беззаботной жизни, — вздохнула Елизавета.

— Но вы приставили к ней стражу, — не унимался дон Бернардино.

— Охрану, господин посол, охрану! — поправила его Елизавета. — А как же иначе? Сколько людей было убито вокруг неё: муж, личный секретарь, многие другие достойные джентльмены, — а сколько раз жизнь самой Марии висела на волоске! Как же её не охранять?

— Так вы можете дать твёрдое обещание моему государю, что Марии ничего не угрожает? — спросил посол.

— От меня ей ничего не угрожает. Так можете и передать, — сказала Елизавета, выделив слово "от меня".

Придворные переглянулись и кто-то из них прошептал: "Велика милость королевы".

— Хорошо. Этот вопрос будем считать исчерпанным, — согласился дон Бернардино. — А что по другим пунктам?

— Всё очень просто, — голос Елизаветы внезапно стал жёстким. — Начну с третьего пункта. Он — доказательство вашей слабости. В чём вы нас обвиняете? В том, что мы более предприимчивы, более трудолюбивы, более изобретательны? Кто мешает подданным вашего государя добиться влияния при европейских дворах, привлечь на свою сторону нужных людей и обеспечить себе преимущество в торговле? Мы с вами здесь в равных условиях, но мы идем вперёд, а вы отстаёте, — зачем же вы обвиняете в этом нас, а не самих себя? Или вы хотите, чтобы мы замедлили шаг, коли вы не можете идти быстро? Но в таком случае найдётся кто-нибудь ещё, кто обгонит и нас, и вас, кто не станет оглядываться на отстающих. Мы не хотим быть отстающими, останавливаться в угоду вам мы не будем, — и вы поступили бы точно так же, вырвавшись вперёд.

— Но... — хотел возразить посол.

— Я не закончила! — резко оборвала его Елизавета. — Второй пункт обвинения — доказательство вашего лицемерия. Разве не вы с неимоверной алчностью рыскали по всему свету в поисках золота? Разве не вы истребили целые народы, чтобы завладеть им? Разве не вы узаконили жажду лёгкой наживы, презрев тяжкий, но честный труд, завещанный нам Богом? Ваш пример оказался таким заразительным, что теперь тысячи людей готовы отправиться на разбой и пиратство, чтобы за один час добыть столько богатств, сколько им не заработать за всю жизнь. Как я, слабая женщина, могу справиться с тысячами и тысячами мужчин, одержимых идей быстрого обогащения? Мы издаём законы против пиратства, мы вешаем пиратов и разбойников, но их число не уменьшается. Сейчас есть лишь один способ одолеть разбой — взять его под контроль. Если бы я не сделала этого, ни один ваш корабль не смог бы благополучно вернуться домой, и все ваши поселения в Америке были бы уже стёрты с лица земли, — можете не сомневаться!

— Но... — хотел возразить посол.

— Не сметь перебивать королеву! Я слушала вас внимательно! — крикнула Елизавета. — Первый пункт обвинения — доказательство вашего ханжества. Вы хотите представить себя невинной жертвой, вы хотите уверить нас, что боретесь за святость, вы хотите доказать, что продолжаете дело Спасителя? Ваши слова просто чудовищны. Сколько христиан вы истребили, прикрываясь именем Христа? Когда Генрих Наваррский приехал в Париж на свою свадьбу, вы в одну ночь убили семь тысяч его сторонников, которые знали и почитали Евангелие лучше, чем ваши паписты, — а по всей Франции в течение следующих семи дней было убито двадцать тысяч гугенотов.

Двадцать семь тысяч человек за неделю, — не в войне, не при нашествии свирепых турок, а в мирное время, в ходе безжалостной резни христиан — мужчин, женщин и детей, — которую вы устроили! И вы смеете после этого попрекать нас тем, что мы помогаем Генриху? Да если бы он был даже язычником, ему следовало бы помочь из одного лишь сострадания! Однако он не язычник, а истинный последователь учения Спасителя, — в отличие от тупых и бесчеловечных Гизов, которым вы присылаете своих солдат и своё золото.

Можем ли мы не помогать ему, нашему брату по вере, можем ли мы не помогать и другим нашим братьям и сёстрам, которых вы уничтожаете так усердно, что земли Фландрии и Голландии, некогда процветающие и богатейшие, превратились благодаря вашим стараниям в безлюдную выжженную пустыню... Вы обвиняете нас во вмешательстве во внутренние дела вашего государя? — Елизавета зло улыбнулась. — Не вам об этом говорить! Вспомните, сколько заговоров вы устроили в нашей стране с тех пор как при короле Генрихе, моём отце, мы приняли евангелическую веру; скольких людей вы погубили, когда моя старшая сестра, королева Мария, отступила от веры, а ваш нынешний государь Филипп, бывший тогда её мужем, поощрял Марию к казням наших добрых протестантов...

Среди придворных при этих словах королевы раздались возмущенные восклицания. Дон Бернардино презрительно усмехнулся, не повернув головы в ту сторону.

— Да надо ли углубляться в прошлое, чтобы найти примеры вашего вероломства? — продолжала Елизавета. — Сколько заговоров вы лично устроили против меня, господин посол? Я знаю о трёх, но ведь их было больше? Вы пытались поднять против меня моих подданных, вызвать волнения в стране, свергнуть королеву и, возможно, убить её, — не так ли? Отвечайте!

Придворные Елизаветы зашумели и двинулись к послу. Люди из его свиты схватились за шпаги.

— Бернардино де Мендоса рожден не возбуждать волнение в странах, а завоевывать их! — гордо выкрикнул посол.

Елизавета подняла руку, призывая придворных к порядку.

— Вы можете оправдать своё предназначение где угодно, но не у нас, — сказала она, обращаясь к дону Бернардино. — Мы не хотим более видеть вас, извольте покинуть нашу страну, господин посол.

— С большим удовольствием, — сквозь зубы процедил дон Бернардино. — Прикажете передать моему государю всё что вы сегодня говорили?

— Как вам будет угодно.

— Я передам ему ваши слова точь-в-точь, — с угрозой произнёс посол.

— Как вам будет угодно, — повторила Елизавета. — Я вас не задерживаю.

Посол коротко поклонился королеве, стремительно развернулся и пошёл к выходу из зала. Люди из его свиты поспешили за ним, по-прежнему держась за шпаги и озираясь по сторонам.

Подождав, когда испанцы выйдут, Елизавета встала с трона и приказала всем удалиться.

— Сэр Уильям и сэр Френсис, задержитесь! — прибавила она. — Мне надо поговорить с вами. Пройдёмте в зал Ближнего Совета.

* * *

Зал Ближнего Королевского Совета был существенно перестроен за последние годы. При Генрихе здесь всё было проще и грубее: два громадных, топившихся толстенными бревнами камина стояли у внешней стены зала, а трубы от них выходили на улицу прямо через эту стену; узкие и длинные, похожие на бойницы окна размещались высоко над полом, в их свинцовые рамы была вставлена слюда, которая даже в ясный летний полдень пропускала призрачный свет; гобелены, висевшие на трёх внутренних стенах, поражали своими гигантскими размерами, но рассмотреть что-либо на них было невозможно из-за многолетнего слоя копоти, — по той же причине нельзя было различить и рисунки на потолке.

При Елизавете свинцовые рамы заменили на деревянные, вставив в них прозрачнейшее венецианское стекло; камины переместили к внутренней стене, уменьшив их размеры и выведя трубы через потолок, — печники, достигшие значительного успеха в своём ремесле, теперь умели это делать, — кроме того, камины перестали коптить, что позволяло украсить зал, не боясь сажи. Потолок покрылся гипсовой лепниной с геометрическим фигурами и цветочным орнаментом; панели из светлого дуба закрыли стены, а их стыки были спрятаны под изящными пилястрами; над порталом с креслом королевы был помещён расписанный яркими красками герб королевской династии, — на нём, в сине-белом поле, переплелись в объятиях красного дракона алая и белая розы.

Этот герб избрал себе дедушка Елизаветы, первый король династии; он пришёл к власти после долгой междоусобицы, в которой одни дворяне сражались под знаком алой розы, а другие — под знаком белой. Оба враждующих лагеря воевали с таким усердием, что почти полностью истребили друг друга, а заодно до основания разорили страну. Дедушка Елизаветы сумел выплыть на волне этой смуты и добыть королевскую корону; злые языки утверждали, однако, что новый король происходит из рода свинопасов. Герб должен был опровергнуть эти сплетни: красный дракон был древним знаком рода Тюдоров, из которого происходил дедушка Елизаветы и который владел обширными землями в стране, когда тут ещё не было ни англов, ни саксов, ни норманнов; а переплетённые в лапах дракона алая и белая розы напоминали о том, что знатные семейства Англии, дотоле смертельно враждовавшие друг с другом, примирились именно под властью нового короля.

— Мой царственный брат Филипп хочет разорвать переплетённые розы, — сказала Елизавета, усаживаясь в обитое шёлком кресло и взглянув на герб. — А пуще того, ему хотелось бы сжечь их и развеять пепел по ветру. У него прямо страсть какая-то сжигать всё и всех.

Сэр Ульям позволил себе улыбнуться:

— Это болезнь, ваше величество.

— Вы думаете, милорд? — засмеялась Елизавета. — Может быть, может быть... Рассказывают, что будучи ребёнком, Филипп сжигал на кострах кошек и собак, — а когда вырос, принялся за людей... Однако по его виду не скажешь, что он жесток: у него приятная внешность, любезное обхождение, учтивая речь. Не говорю уже о его образованности: он перечитал все сколь-нибудь известные книги, знался с лучшими умами Европы, ему посвящали свои труды многие ученые и писатели. Помню, когда он женился на моей старшей сестре и приехал жить к нам, я был потрясена глубиной его суждений; я не знала и сотой доли того, что знал он... Вот и решайте после этого: то ли болезнь порождает высокий ум, то ли высокий ум порождает болезнь.

— Однако вы совершенно здоровы, ваше величество, — возразил сэр Уильям.

— То есть глупа? — с усмешкой взглянула на него королева.

— Ваше величество! — возмущенно воскликнул сэр Уильям.

— Каждый мужчина считает, что женщина глупее его, — продолжала Елизавета. — Филипп тоже полагал, что я не пойму, для чего он хотел жениться на мне после смерти моей сестры. По его мнению, я не могла ему отказать хотя бы из чувства благодарности: ведь он спас меня, когда я была обвинена в заговоре против сестры и заключена в Тауэр. Для чего он это сделал? Из политического расчёта? А возможно, он был ко мне не равнодушен? Порой мне казалось, что Филипп любит меня, — но, как бы ни было, не любовь двигала им, когда он делал мне предложение. Пусть я и глупая женщина, однако я понимала его истинные цели: он хотел сохранить Англию под своей властью и не допустить восстановления у нас евангелической веры.