Седьмой сектор, седьмой маршрут

— Вам... не страшно? — А сама трясется. Осознала наконец, что села с явной психопаткой в один трамвай.

— Тебе — явно да. Но и я многого боюсь. Химической атаки, после которой проснусь, обросшая шерстью, и начну спариваться с бутылкой кефира. Что меня съедят гладиолусы. Что одичавшие собаки когда-нибудь до меня доберутся. Что мой дорогой трамвай сломается. Что та мерзость из депо решит познакомиться — бррр, вот этого я точно боюсь... Но зачем думать об опасностях в моей жизни? В твоем секторе их не меньше.

— Нас только бомбят — и все. У нас нет ничего такого... непонятного и жуткого.

— И все?.. Твое лицо и паническая боязнь лимонов — да это просто символы счастливой и спокойной жизни. Нет места ужаснее, чем то, где собралось много отчаявшихся людей.

— Когда рядом есть люди, — возразила она, — не так страшно. Тяжело быть одной гораздо тяжелее.

— Люди разве защищают тебя от ракет или от десанта?.. — Я коснулась пальцем ее синяка. — Люди защищают тебя от себя самих?

Она отшатнулась, захлебнувшись паникой, — и в окно бы, наверное, выпрыгнула, не будь оно размером с книжную полку.

— Успокойся. Я не убиваю. Особенно в моем трамвае.

Механически кивнула, а лимон в руках на месте улежать не может, вертится колесом. Напугала ее хорошо.

Так и проехали, в медитативной тишине, еще три остановки, она даже к двери не бегала. Я углубилась в журнал — хоть читать на этом языке не могу, только рассматриваю одежду или ее отсутствие на девушках, а то и изредка пробегающих по страницам парнях.

На восьмой остановке вышел кот, ленно зевая, щуря единственный глаз, — но через двери прошмыгнул быстро.

Я бросила журнал на сиденье, разгладила влажное платье, накинула на плечи плащ. Она наблюдает.

— Следующая остановка наша?

— Моя.

Я подошла к висящему возле мухоловок зеркалу, провела частой расческой по волосам: в отражении красивая женщина холодных тонов. Достаточно насмотрелась журналов, чтобы понять, каких женщин считают красивыми. Уж точно не эту замухрышку — выкидыш блокадного времени, у которой груди — есть ли они там — теряются в необъятной футболке, мешком на ней висящей. Воробышек, выкупавшийся в луже бензина.

Хотя это смотря какой воробушек: в моем отравленном районе воробьи до того сгрызли тросы на ржавом мосту, что он рухнул в овраг.

Я подвела загустевшим блеском губы.

Она трет нос, переводя взгляд с журнала на меня.

— Вы как ненастоящая. Все — как ненастоящее. Будто в другой мир попала... Не знала, что после войны можно жить. Что после войны можно быть такой. Как вы. Уверенной. Красивой. Вы счастливы?

— Если о счастье, как о миге... Ночью я порою выхожу из дома — с ружьем, конечно, — в вечернем платье и бутылкой вина. Иду к шестнадцатиэтажному дому и поднимаюсь на лифте до ресторанчика на крыше. Там я сажусь за столик, пью портвейн из бокала и смотрю на закат. Это в какой-то мере отвечает стандартам счастья.

— Я завидую.

— Моей жизни?

— Вашему характеру. Вы поразительный человек... страшный и... Мухоловка.

Мое отражение как током шибануло: "Что?! Боже, как поэтично! Ты сравнила меня с цветком, который красив так же, как лошадиный труп?!"

— Мухоловка ест ваш пояс.

Зеленая зараза почти подобралась к бляшке. Я дала мерзавке щелбан, отправивший ее в рай для плотоядных растений, где гроздьями висят в паутинах мухи, как елочные игрушки, а в аппетитные кожаные ремни завернуты гайки и обрубки кошачьих хвостов.

Остановка. Двери с чавком распахнулись, и я поспешила спуститься — главное, не угодить каблуком в расщелины асфальта. Мать всегда говорила, что я способна создать себе трудности на пустом месте.

Эта улица когда-то была центром седьмого сектора — офисы, магазины, рестораны, банки. В ее южной части дома истерзаны лишь временем — из разбитых окон кабинетов выглядывают деревьица, по стенам карабкаются лианы — здесь не было химических атак, так что дома только начала захватывать природа. Через три сотни лет здесь мало что останется.

Снаряды падали в основном на северной части улицы, где стояли некогда мэрия и здание суда. Каша из камня, едва поддернутая островками клевера. Чуть вдали, на остатках газона, три тополя все также и цветут — разве что обожжены немного.

Трамвайчик прощально звякнул и побежал по маршруту дальше, по вспаханной снарядами площади, через ржавый мост, туда, где от домов остались крошева, исчезающие под зеленым полем сорняков. Я иногда катаюсь до конечной, когда у меня подозрительно хорошее настроение и его надо испортить.

— Вы здесь работаете? — спрашивает. Чувствую себя сорокой, за которой увязался осиротевший утенок. — Кем это?

— Дежурная.

— А что вы дежурите?

— Это.

Подошли к бывшему банку — приземистое здание без претензий, с колоннами по бокам. Зашли с торца — и вниз, в подвал. Досадно — вокруг столько комнат с красивым видом на развалины, а мне приходится ютиться под землей.

Щелкнула выключателем и из темноты огрызнулся генератор — свет побежал по белому коридору. Я скинула пальто и повесила его, одинокое, в гардероб.

— Ни одного человека, — сказала она. — На всем пути ни одного человека. И вы так каждый день? Как вы так можете?

— Я что-то вроде лесничего в заповеднике. Смотрю за седьмом сектором. Не за всем, конечно, докуда мой трамвай едет. — Я толкнула железную дверь в конце коридора, вошла в комнату, заставленную приборами; ее северная стена застеклена. — Вот чем я занимаюсь.

Она огляделась: автоматика пищит, мигает, светится.

— Слежу за всем этим. — Я опустила рубильник, и за стеклом вспыхнул свет, высвечивая внизу сотни различных аппаратов. — За всем этим. За электроникой, что еще в городе работает, за датчиками, за расходом энергии...

— Зачем это?

— Если случится что-то подозрительное, — указала на светящуюся карту на экране компьютера, — ввожу код и — бум! Под городом много взрывчатки. Может быть, и под этим домом тоже. Мы всегда предпочитали уничтожать, чем отдавать противнику.

В моей работе едва ли присутствует смысл, но есть хоть приятная иллюзия занятости.

— Родное не должно достаться чужакам, они никогда его не оценят: засунут в музеи, в частные коллекции, и наша культура станет трофеем. Это унизительно. Люди этого города всегда так думали. — Нежно провести пальцем по экрану, тихо и с наслаждением: — Могу хоть сейчас взорвать весь сектор... Наверное, более сомнительной и бестолковой властью, чем я, в этом мире никто не обладает. Сейчас будет чай. Я умею принимать гостей, пускай в последний раз это было почти четыре года назад.

Она уселась за стол, все так же вертя в руках лимон. Уже давно должна была убежать — вижу же, что боится. И вижу теперь, что возвращаться обратно ей еще страшнее.

Я включила потрепанный электрический чайник. Мне любопытно, признаться. Снедает, тревожит, раззадоривает. Хочется перед ней корчить из себя невесть что, быть ярче, наглее, оригинальнее. Скрыть шрамы от однообразных поездок, прогулок, полубезумных фантазий и апатии. Десять лет одиночества — я из тех, кто способен это перенести, но не из тех, кто в силах этим наслаждаться.

Ее жажда удержаться, не утонуть — завидую. Я никогда даже не пыталась цепляться за жизнь — мое существования мало чем от смерти отличается. И уж тем более я никогда не стремилась убедить себя, что в жизни есть что-то хорошее, когда голова трещит от жутких воспоминаний. Она сильнее меня.

— Почему вы каждое утро ездите сюда? Почему бы вам здесь не поселиться?

— Просто детство провела в том районе. — Я достала из шкафа чай. Паек, что мне прислали месяц назад, к концу подходит. Сегодня должен приехать новый. — Я привыкла к нему, воспоминания, то-се. Хотя иногда думаю, что неплохо было бы жить в трамвайчике.

Она вздрогнула — должно быть, вспомнила мое сырое стимпансковское кошмарище с ромашками и мухоловками.

— Но вот беда, он каждую ночь возвращается в депо. А живет там кто-то. Или что-то. Собак жрет. — Я передернула плечами, вспомнив, как согбенная тень, сопя, кругами обходила мой трамвай, проводя когтями по металлу — наутро на обшивке были длинные полосы.

— Вы его видели?

— Еще чего. Предпочитаю прогуливать работу, когда это чудовище уходит из депо.

Ей нравится здесь. Нравлюсь я. Пусть она и боится. Можно бояться волка в темноте — но без волка ты был бы вовсе одинок.

— Что за воспоминание?

Весь тихий восторг, пусть и немного искусственный, пропал: захлопнулась, как портсигар, ссутулилась, спрятала глаза.

— Скажи, — прошу. Как давно я о чем-то просила. Последний раз вроде бы был семь лет назад, когда умоляла уходивших из сектора забрать с собой полубезумную мать. — Бомбежка?.. — Склонила голову. — Но дело не только в ней, да?.. — Кивок. — Газовая атака? — Помотала. — Хм, а это бы все объяснило: помню, как у нас... А ладно, впрочем. Десант?

— Не спрашивайте меня больше. — С ненавистью смотрит на лимон в руке. — Легко догадаться, дело обычное. А я не хочу вспоминать. Я приехала сюда, в первые сектора, чтобы забыть или найти другие воспоминания взамен. Даже страшные. Я готова была, что на меня нападут. Что взорвется под ногой снаряд или что встречу стаю одичавших собак. Мне плевать было. Просто забыть.

— Это невозможно. Не в городе, который бомбят... — Я опустила палец в остывший чай и взбаламутила заварку. — Город слишком большой. Его еще десятилетия бомбить будут, целые поколения. Они — там, наверху, — начнут думать, что так правильно, и придумают религию и гуманную философию, которые будут их оправдывать, ведь то, что происходит часто, становится правильным. Они будут летать сюда, как на работу, кроме праздников и выходных. А мы — здесь, внизу, — смиримся, одичаем, будем ютиться в отравленных секторах и станем приносить жертвы железным птицам, столь же милосердным, как стихийное бедствие. Хотя все это уже произошло, просто сведения на окраинах быстро устаревают... Будь этот город меньше, его давно бы уничтожили и война закончилась.

— Я думала, что когда мы проиграем, ничего больше не будет. Но ведь будет, да?.. — Она необъяснимо приободрилась. Ее настроение переменчиво, как море. — Здесь ничего нет, но вы ведь живете здесь. Значит, смогут и другие... — Резко остановилась, осторожно: — Вам не одиноко?

— Меня устраивает мысль, что где-то там есть люди. — Я неопределенно махнула рукой в сторону жилых секторов. — И меня вполне устраивает мысль, что они где-то там. В эти времена я могу оставаться человеком только там, где нет людей. Я наелась досыта еще в детстве: паника, бравурство, глупое командование, стрельба в спину своим же... Отчаянье, которое лишает людей человеческого лица, и чем больше людей — тем больше отчаянья. Люди будут прятаться, кучковаться, прижиматься ближе друг к другу, и с каждым годом сильнее друг друга ненавидеть. И вскоре даже к врагам они будут милосерднее, чем к соотечественникам. Выживание станет главной целью, и не оставит от нравственности и морали камня на камне. Я знала, что пройду через все это, если уйду с остальными из мертвого сектора. Я привыкну. Я приспособлюсь. И все это — насилие, бомбежка, голод — будет казаться мне естественным. То, с чем можно и нужно смириться.

Я панически боюсь жилых секторов. Потому что в мертвых я могу стоять на месте — сохранить саму себя, как забальзамировать. Понимать, что это все неправильно и когда-нибудь кончится. Я все еще помню, каковы люди вне войны — потому что я других людей редко встречаю. Я живу в резервации идеалов.

— Я вас не понимаю.

— И не надо. Лучше дай сюда лимон. Не могу смотреть, как ты его комкаешь, лимону самое место в чае.

Она не успела оттолкнуть мою руку, да и я посильнее буду. Я ведь вооружена десятком маленьких остро наточенных ножей, обработанных черным лаком для крепости. И сейчас эти ножи впились в измятый ею лимон, вспарывая. Брызнул сок, по комнате пополз въедливый запах. Он напомнил мне о зиме — с сугробами, двадцатью градусами ноля ниже, варежками и пыльной вонью обогревателя.

Но ее воспоминания не о зиме. Побледнела, с простыню — пальцы вцепились в столешницу, и последний целый ноготь сломался, выпуская кровавый ручеек. Сжала челюсти до скрежета сдираемой эмали. Ее повело влево, и с придушенным всхлипом облокотилась на ручку кресла, закрыв ладонью лицо.

Так что же там было? Взрыв? Зачистка? Изнасилование? Явно больно и страшно. Бедный воробушек. Так же сильно я тебя напугать не смогу и такую же сильную боль мне тоже не причинить. Значит, я не смогу стать страшнее твоего воспоминания... Так что пойдем от противного.

Я умею выкручиваться — психопатка же в конце концов, видит бог, это даже мне очевидно!

— Я сегодня такая добрая, удивляюсь себе. Так что твои новые воспоминания будут не только с запахом, — я щедро откусила от сочащегося цитрусового, — но и со вкусом лимона.

Чертов журнал с кроликом. Будь там побольше фотографий мужчин, может, эта идея и не пришла бы в мою больную голову. Будь вообще людей вокруг побольше... Но стоило только запаниковать, она вскинула руки и, схватив мой затылок и бессовестно портя прическу, прижалась сильнее не столько губами, сколько всем телом. А потом отшатнулась и испуганно:

— Почему ты плачешь?!

— Черт меня. — Я вытерла слезы, размазывая тушь. — Ну и ядреный же у тебя лимон...

Про проблемы, что я создаю себе на пустом месте, мать как никогда была права.

*

Я так и знала. Так и знала. Еще когда услышала этот свит и — бум! Я уже давно привыкла к этому утробному реву бомбардировщиков, хотя в детстве порою дышать не могла от ужаса.

Какого черта! Стоило только обмолвиться, что седьмой сектор уже не бомбят — и на тебе!

Какой-то новичок заблудился — летал над дохлыми секторами, увидел внизу шевеление — трамвай — и хиряк... Или же ветеран — ностальгия замучила, решил по старому маршруту полетать.

— Сука ты! — орала я в небо, убиваясь над дымящейся воронкой, аккурат за остановкой — из ямы выглядывают покореженные рельсы. Трамвай с шестого маршрута наполовину съехал в провал — второй вагон буксует, пытается подать назад, — но тот все вернее кренится в воронку.

— Одна радость оставалась — ты и ее забрал! — Я пнула оплавленную бутылку, что не так-то просто в тесной юбке. — Я даже в аду буду счастлива, если ты будешь гореть по соседству!

Я такая жалкая, что небо разревелось.

Прячусь от ливня под покосившейся крышей остановки. Подоспевший трамвай восьмого маршрута закончил мучения шестого, по-братски спихнув его в воронку, куда он скатился с грохотом гигантской кастрюли, упавшей на кафель.

Со стоном опустилась на корточки и уткнулась лицом в колени. Все ни к черту.

"Ни к черту" началось еще три дня назад, утречком, с моих курантов. Подсолнухи, учуяв восход солнца, так резко повернули локатор, что он слетел с постамента и рухнул, в последний раз отбив мне пять утра.

А два дня назад подбитый бомбардировщик — бог весть, чей — визжа, протаранил соседнюю пятиэтажку — кавардак, огонь, дым и запах горелой плоти пилотов были столь соблазнительны, что все уродливые обитатели квартала стеклись к месту падения. Два дня я не вылезала из дома и из-под пледа, содрогаясь от визгов и воплей существ, выяснявших, кому судьба дальше двигаться по эволюционной лестнице, а кому — пищеварительный тракт оппонента. Где-то между вторым и третьим днем в дом забрела взбесившаяся тигровая кошка с засохшими пятнами крови на загривке, славная тем, что перегрызла альфа-самцу самой большой стаи собак района трахею, и мне пришлось науськивать на нее оголодавшую актинию, но на фоне предыдущего это так мелочно...