Разные исторические байки

Алистер Маклин, "Корабль его величества Улисс"

Цитата 2

* * *

А над землею, вполвысоты стен, кружили, точно жуткие ночные тени, пять подобий птиц, мерзкие, как стервятники, но больше всякого орла, и смерть витала с ними. Они проносились поблизости, почти на выстрел от стен, улетали к реке и возвращались.

* * *

Но даже их ор заглушили пронзительные вопли из темного поднебесья: крылатые призраки, назгулы, устремились вниз — убивать.

Строй смешался, объятые ужасом люди метались, бросали оружие, кричали, падали наземь.

* * *

Снова налетели назгулы, и страшнее стали их пронзительные вопли — отзвуки смертоносной злобы торжествующего Черного Властелина. Они кружили над городом, как стервятники в ожидании мертвечины. На глаза не показывались, на выстрел не подлетали, но везде и всюду слышался их леденящий вой, теперь уже вовсе нестерпимый.

Дж.Р.Р.Толкиен. Возвращение государя

Толкиен писал для своих современников — военного поколения, видевшего времена Битвы за Британию.

И читатели эти хорошо помнили, КТО пикирует на цель, издавая в пикировании душераздирающий вой, наводящий ужас и парализующий людей на земле.

Байки Израильские

1. Семь Сионистов

1920-ый год. Палестина. Маленькая деревушка Тель-Хай. Деревушку осаждают арабы. Население деревни обращается за помощью к французам, те отводят войска и умывают руки.

Жители в панике, ищут себе защитников, но находят только однорукого ветерана — Иосефа Трумпельдора. Мужик — офицер российской императорской армии, Георгиевский кавалер, участник обороны Порт-Артура. В данный момент не у дел и не при деньгах.

Впрочем, с деньгами негусто и у жителей деревушки. Всё, что они могут предложить — кров и стол.

Трумпельдор берёт с собой несколько товарищей, отправляется в район деревни и обходит его вдоль и поперек. Пытается наладить оборону, причём у жителей деревни оружия — прям-таки кур наплакал.

1 марта 1920 года изрядный арабский отряд окружает Тель-Хай. Командир отряда заявляет, что они хотят провести в поселении обыск, чтобы обнаружить скрывающихся в нем французов.

Начинается большое мочилово, в ходе которого Трумпельдор и семеро его товарищей погибают.

Деревню удаётся спасти.

А вам сюжет ничего не напоминает?

PS Куросава — 1954, американский римейк — то ли 60-ые, то ли 70-ые.

2. История неудавшегося подхалимажа.

Конец 19 — начало 20 веков.

В Палестине основываются новые города. Под такое дело нужны деньги, но тут патент простой, про это ещё Дэйл Карнеги писал "Самый сладостный для человека звук — его имя".

Делается так — забивается место, называется в честь какого-нибудь богатенького Буратины, типа Ротшильда, потом в Европу к Буратине посылаются ходоки, мол, вот, город-тёзка, эксклюзивно в честь тебя назвали, а позолоти ручку касатик, и будет тебе дальняя дорога и казённый дом.

Так появляется, например Биньямина.

Ну, собирается очередная компашка, забивают участок, называют, обмывают и едут к богатенькому Буратине Натану Штраусу, под это дело выбивать спонсорство.

Только вот Натан Штраус — мужик серьёзный, практичный и денег просто так не даёт. Ну и подхалимов зело не любит.

Короче, денег ходоки не получают, а менять название как-то неудобно. Да и привык народ, пока они туда-обратно ездили.

Так и остался город — Нетанией.

3. Японский музей

Обычно в Хайфе туристов первым делом ведут по маршруту: Бахайский храм, пещера Ильи-Пророка и др.

Не сказал бы, что ощутил просветление — что с первого, что со второго.

А вот что в Хайфе по-настоящему стоит посетить — это Японский музей Тикотин.

1920-ые годы.

Вообще-то Феликс Тикотин торгует с Японией. Но это — чтобы зарабатывать на хлеб. Для души — коллекционирует японское искусство. Начинается всё, как обычно в таких случаях (Покупаешь по случаю нэцке или цубу. Потом ещё. А потом не успел оглянуться — уже второй шкаф нужен).

Собирает он коллекцию преизрядную, но тут выходит неприятность. Начинается вторая Мировая, и немецкому еврею Тикотину приходится покинуть Голландию быстрее, чем ему того бы хотелось.

О судьбе коллекции он даже не спрашивает — сразу списав в безвозвратные потери и здраво рассудив, что главное — жив остался.

Снова начинает с нуля. Восстанавливает бизнес. Собирает коллекцию — даже краше , чем первая.

А потом связывается с ним его агент и сообщает, что на некоем аукционе дают очень неплохую подборку японского искусства. И что если подсуетиться...

Тикотин знакомится с каталогом и ощущает нечто вроде дежа вю. Потому как эти вещи он определённо уже где-то видел.

Особливо во-от эту цубу, которая нэцке.

...Аукцион, понятно, накрывается тряпочкой. А коллекция номер один торжественно воссоединяется с коллекцией номер два.

Живёт Тикотин долго, едва ли не до ста. А напоследок передаёт дом и коллекцию в собственность Государства Израиль.

* * *

Коллекция музея — где-то за 7000 экспонатов. Есть Хокусай, есть коллекции мечей, есть картины века XVI-XVII. Есть многое — но всё это находится в состоянии непрерывной ротации.

Повезёт — попадёшь на японскую средневековую живопись. Не повезёт — на современный японский авангард.

4. Стеймацки-Багдад

"Стеймацки" — старейшая и крупнейшая израильская книготорговая сеть.

Первый магазин сети был открыт в в 1925 году, в Иерусалиме на улице Яффо Ихезкиэлем Стеймацки, иммигрантом из Германии российского происхождения. Он прибыл в Израиль с коротким визитом по случаю открытия Еврейского Университета и решил остаться, обнаружив в Подмандатной Палестине растущий рынок сбыта книг на иностранных языках — среди иммигрантов и британских солдат. Предприятие оказалось столь успешным, что уже в том же году открывается ещё один магазин — в Хайфе, а позже ещё один филиал на улице Алленби, в Тель-Авиве.

В 1927 году "Стеймацки" начинает экспансию на Ближний Восток, открывая магазин в Бейруте. Компания меняет название на "Стеймацки" — Ближневосточное Агентство". В годы Второй Мировой Войны филиалы "Стеймацки" открываются в Багдаде, поблизости от британской военной базы, а затем и в Каире, Александрии и Дамасске. Распространение сети прекращается с началом арабо-израильской войны 1948 года и нациаонализацией всех филиалов в арабских странах.

В 1963 году Эри Стеймацки, сын основателя компании вступает в семейный бизнес и десятью годами позже становится генеральным менеджером.

В 1995 году "Стеймацки" приобретает сеть магазинов Сифри, практически становясь монополистом до 2002 года, когда компании "Цомет Сфарим", "Ярид Сфарим" и издательство "Модан" объединяются под названием "Цомет Сфарим" (около 40 магазинов и он-лайн представительство).

В 2005 компания "Стеймацки" (более 150 магазинов) была куплена фондом "Маркстон", ориентировочно за 50-60 миллионов.

К 2006 году магазины "Стеймацки" имеются в 68 городах Израиля, а так же в Лондоне и Лос-Анджелесе. Компании принадлежит около 40% израильского книжного рынка.

В сентябре 2007 года Эри Стеймацки подаёт в отставку, оставляя управление компанией в руках фонда "Маркстон".

5. Йони Нетаньяху — трудно быть пассионарием

Перечитывал недавно книгу писем Йони Нетаньяху.

Ну да, крутой спецназовец, герой операции в Энтеббе и всё такое.

А личность трагичная.

Классическое: "Было три брата, два — умные, а третий пассионарий".

И ведь так всё хорошо начинается — учится в Штатах, приезжает в Израиль, идёт в армию, пашет от звонка до звонка в десанте, выходит в дембель, тут начинается Шестидневная война, из неё тоже вышходит живым, поступает в Гарвард, женится...

И тут всё идёт наперекосяк. Потому что стране нужны солдаты. А воевать товарищ умеет. Решает вернуться ненадолго, "на минимальный срок".

Берёт академический, возвращается. Попадает в спецназ, спецоперации и всё такое. Понятно, длиннейшие отлучки и полная невозможность рассказать дома, чем он, собственно занимается.

Жена окончательно убедившись, что добропорядочного столпа общества из мужа не выйдет, уходит к другому.

А тут ещё Война Судного дня. Товарищ опять совершает кучу подвигов — вытаскивает из подбитой машины раненого танкиста-полковника, своеручно мочит кучу сирийцев при освобождении наблюдательного пункта на горе Хермон и много-много другого.

После войны ввиду убыли кадровых танкистов, дыры в командовании бронетанковыми войсками заполняют кем попало, в том числе и спецназом. Получает он танковый батальон — в последней стадии развала и деморализации. Делает из него конфетку (привет Асприну с "Шутовской ротой"). Дорастает до полковника. За спасение танкиста получает одну из высших израильских наград. Находит в конце концов себе хорошую девушку, готовую понять и принять.

И притом хреново товарищу — ну просто дальше некуда.

Товарищ пишет отчаянные письма, о том, что ему осточертело убивать в упор, равно как и издалека, надоело жить чёрт знает как. И что остаётся ещё одно, последнее задание. Развязаться с ним — и всё.

Последнее письмо датировано 29 июня 1976 года.

4 июля 1976 года при взятии аэропорта в Энтеббе Йонатан Нетаньяху погибает. Операция заканчивается беспрецедентным успехом.

Ниже — два его последних письма.

Брурии

1.2.75

С нашего утреннего разговора прошло примерно пять часов, и занесенная ветром пыль отливает серым среди мельчайших дождевых струй, которые то появляются, то исчезают с каждым новым порывом ветра.

Мне было грустно, когда я говорил с тобой. Сейчас грусть притупилась и отдалилась, витает где-то, задевает и не задевает. Я чувствую особенную грусть, когда мы вместе, и не совсем вместе — например, когда говорим по телефону.

Немного погодя я позвонил Тути и сказал ей, что я в армии и что мне грустно, потому что я хочу быть с тобой. Она очень удивилась, так как я никогда не говорил ей, что иногда мне бывает в армии тяжело. Может, мне прежде бывало не так тяжело, потому что я уже в армии очень давно, а в последнее время не чувствую того напряженного интереса, который был у меня прежде. Случались трудные времена и тогда, но я никогда ей не говорил, что мне бывает тяжело в армии.

Я помню, что несколько лет назад был месяц, когда я подряд, раз за разом переходил границу. Трижды у меня были стычки с арабами (очень глубоко на их территории), и в одну из них я убил человека — впервые с такого близкого расстояния, примерно в полметра. Я опорожнил в него весь магазин патронов, пока он перестал трепыхаться и умер. Возвращаясь после каждого раза домой, я ничего ей не рассказывал, и только каждый раз сильнее обнимал. И тогда мне бывало тяжело.

Убивать с очень близкого расстояния — это не то, что направлять винтовку за сто метров и нажимать на курок — это я делал еще когда был молодым. С тех пор научился также убивать и вблизи, приставив дуло к телу и нажимая на курок, чтобы вышла одна пуля и убила с большой точностью, а тело заглушило бы звук выстрела. И это увеличивает общую меру тоски в человеке. Это не минутная преходящая тоска, а нечто такое, что западает внутрь и о чем забываешь, но оно существует.

В одну из наших первых встреч я тебе сказал, что у меня нет отталкивания или страха перед самообнажением, и это так, потому что меня не беспокоит, что обо мне подумают. Но только потребности в этом я не чувствовал. Потребность эту пробудила во мне ты. Потребность не в самовыражении, а в соучастии. Потребность в том, чтобы ты знала, что со мной происходит, потребность раскрыться перед тобой, чтобы ты могла чувствовать меня — и вместе со мной.

Я перечитал написанное и хочу перейти к другой теме.

Не то, чтобы мне опротивела армейская работа, вовсе не так. Я работаю так же, в том же темпе, предъявляя все те же требования. Уменьшился только мой интерес к работе. Нет нового, нет напряжения, исчезла связанная с опасностью авантюристическая жилка. Осталась система, в которую приходится вкладывать массу труда, чтобы поддерживать определенный уровень, чтобы совершенствовать ее, чтобы победить в войне, чтобы не дать миру нас уничтожить. Потому что это важно, потому что я в это верю. Но лично для меня в моей должности нет ничего нового. Уже десятый месяц, как я командир батальона, и могу продолжать так еще долго, но... Имеются "но". И одно из них то, что мне не хватает тебя. Только что вышло солнце, и ветер разогнал облака.

Брурии

29. 6. 76

Я нахожусь в критической стадии своей жизни, в глубоком внутреннем кризисе, расшатывающем с некоторых пор всю систему моих представлений.

Смешной и грустный во всем этом деле момент — то, что единственный выход, который позволяет мне пока мой образ жизни — это продолжать ту же глубокую вспашку все того же изнуряющего поля, на котором я стою.

Я почти всегда утомлен, но это только часть проблемы: я утратил столь необходимую для действия искру — искру творческой радости, новизны, подъема. Не однажды я спрашивал себя: почему, почему именно сейчас? Работа меня не увлекает, не захватывает. Нет, наоборот — она меня захватывает, а я этого не хочу. Я действую, потому что так надо, а не потому что я этого хочу. И встает навязчивый вопрос: позволительно ли мне так жить, так работать и так изматывать себя? И всегдашний ответ: следует продолжать и кончить начатое, у меня есть долг не только перед работой, но и перед самим собой. Но откуда я знаю, что выдержу еще десять месяцев?

Ну вот, большая часть того, о чем я пишу, сопровождается вопросительным знаком. Если бы я знал ответы, я бы так не бился и так бы не мучился.

У меня нет времени даже для мелких и неотложных дел — снова поставить выпавшую пломбу, поправить порванный шнур у лампы, купить провод для проигрывателя и — отдыхать, отдыхать, отдыхать, не делать ничего обязательного, остановиться. По правде говоря, мне трудно так, как было трудно только несколько раз в жизни, и беспокоит меня то, что и альтернативы армейской службе утратили свой блеск. Может, они привлекали меня всегда больше потому, что казались недостижимыми, а теперь, воображая их себе, я сомневаюсь. Хватит ли у меня сил все начать сначала? Мне также не хотелось бы сжигать корабли (то, что я всегда делал на протяжении всей своей странной жизни — странной, как жизнь каждого мужчины), потому что может быть я снова захочу вернуться в армию, в которой провел все годы юности. Но сейчас мне необходимо остановиться, уйти — немедленно или через некоторое время. И я это — немного погодя — сделаю.

Вспоминаю безумный и жалкий вопль из пьесы, которую я недавно видел: "Остановите мир, я хочу выйти!"

Но невозможно остановить сумасшедший шар, с которым вместе мы движемся, законы тяготения не дают от него оторваться, и поэтому хочешь — не хочешь, живой или мертвый (конечно, живой, и по возможности подольше) — ты здесь.