Это офицер Особого отдела из Гаджиево, который в прошлом году неоднократно посещал экипаж и знакомился с личным составом. Он пару раз беседовал со мной, интересуясь планами на будущее, и советовал подумать о дальнейшей службе на флоте, обещая свою поддержку.
Однако вскоре мы уехали в Северодвинск, и больше я его не встречал.
В дальнейшем разговоре, в ходе которого курсант делает какие — то пометки в блокноте, мне неожиданно напоминают о драке с морпехами в Палдиски и о конфликте со старослужащими из нашего экипажа в Гаджиево. Затем предлагают подумать и еще раз подробно описать последовательность торпедной атаки, что я и делаю. Задаются уточняющие вопросы, а затем особисты интересуются личностями старшего лейтенанта и мичманов.
Судя по реакции, ответами они недовольны и примерно через час меня отпускают.
Спим в отсеке, поужинав холодной тушенкой и галетами.
На следующее утро, вместе с Мыльниковым появляется флагманский минер. Мы знаем этого пожилого опытного офицера. На выходе его почему — то не было.
— Внимание в отсеке! — рявкает Олег и, приложив руку к пилотке, докладывает.
— Товарищ капитан 1 ранга, личный состав БЧ — З утопил торпеду и готовится к наложению взыскания. Старшина команды, мичман Ксенженко!
— Вольно, — улыбается "флажок".
— И какое же наказание вам обещают?
— От губы до трибунала,— с обидой вздыхает Порубов.
— Что ж, наказание строгое, а вот придется ли его отбывать, мы сейчас посмотрим. Трубу аппарата члены комиссии осматривали?
— Точно так, отдраивали заднюю крышку и светили внутрь переноской.
— А сами в нее лазали?
— Н-нет, озадачено отвечает Мыльников.
— И что вы по этому поводу думаете? — интересуется флагманский минер.
— Торпеды в аппарате нет, чего туда лезть,— меланхолично произносит Порубов.
Раздосадовано крякнув, капитан 1 ранга требует переноску и чистую робу.
Затем, облачившись в нее, приказывает открыть заднюю крышку аппарата, из которого велась стрельба. Выполняем.
Врубив переноску, капраз ловко ныряет в трубу аппарата, а мы озадаченно заглядываем в нее, наблюдая как все дальше удаляется пляшущий свет лампы.
Длина трубы аппарата — почти восемь метров, калибр — пятьдесят три сантиметра. Я забирался в нее месяц назад, очищая пневмомашинкой обтюрирующие кольца и подновляя разъеденный водой в отдельных местах сурик. Затем мичманами с большими усилиями был извлечен из нее, поскольку, одурев от токсичного красителя и недостатка воздуха, самостоятельно вылезти не мог.
Тащили меня за ноги, на которых по инструкции заранее был закреплен крепкий штерт. У флагманского минера его нет. Не дай Бог задохнется, нас с учетом уже имеющихся "заслуг" точно расстреляют.
— Быстро, воздух в аппарат! — командует Сергей Ильич. Вооружаем шланг с воздухом низкого давления и на пару метров запускаем его в трубу. Теперь капраз не задохнется точно. Проходят пять, десять, пятнадцать минут.
Наконец из зева аппарата показываются ноги, в измазанных суриком ботинках.
— Тяните, мать вашу! — хрипит "флажок".
Хватаемся за ботинки и дружно тянем.
— Тише, тише, черти, рассыплю! — загробно гудит из трубы.
— Дед точно забалдел, — шепчет Порубов.
Капраз появляется из аппарата весь мокрый и перемазанный в сурике. В руках он бережно держит лист целлофана, на котором горка серебристой краски, металлизированные стружки и обломок крепежного винта.
Лист осторожно кладем на пайолу, тяжело пыхтящего офицера усаживаем в кресло.
— Кофе, быстро! — приказывает Мыльников.
Через несколько минут, посиневший от холода минер с наслаждением прихлебывает обжигающий напиток и хитро смотрит на нас, ошарашено разглядывающих драгоценные находки.
— Ваши выводы? — обращается он к "бычку".
— При заданной нам скорости хода, торпеду заломало встречным потоком на выходе из аппарата! — чеканит Сергей Ильич.
— Точно так,— подтверждает капраз. Кроме того, здорово пострадал и сам торпедный аппарат. Вызови — ка сюда вахтенного офицера,— приказывает он мне.
Пулей лечу в центральный.
На вахте капитан — лейтенант Толокунский — командир ракетчиков, однокашник и приятель Мыльникова, а также первый на лодке юморист. Здесь же вахтенный мичман и несколько матросов. Все с интересом воззрились на меня.
— Ну, чего прибег, убогий, да еще такой радостный. Никак свою железяку нашли? — вкрадчиво спрашивает каплей.
— Так точно, товарищ капитан-лейтенант, нашли! — бодро докладываю я. — Флагманский минер просит вас прибыть в торпедный отсек.
— Добро,— отвечает Толокунский и мы следуем в первый.
Там нас встречает раскатистый хохот, доносящийся с верхней палубы. Поднимаемся на нее.
Невозмутимый флаг — офицер что-то рассказывает, а стоящие вокруг него Мыльников и мичмана покатываются со смеху.
При появлении Толокунского веселье прекращается и все становятся серьезными.
— Гарик Данилович, пошли подвахтенных наверх, пусть проверят швартовы, будем поддувать лодку,— приказывает капраз.
— Есть! — козыряет тот,— так значит, нашли утопленницу?
— Кое — что нашли, не беспокойся. Это тебе не твои ракеты, которые после залпа бесполезно искать,— подкалывает Толокунского Мыльников.
Через несколько минут командир БЧ-2 докладывает из центрального поста о выполнении приказа и готовности к продуванию носовой группы цистерн корабля. Спрашивает "добро", на уведомление штаба об этом.
— А я тебе, кто, хрен моржовый!? — сердится обычно спокойный флаг-офицер.
— Выполнять!
Глазок "Каштана" мгновенно гаснет и тут же по лодке разносится ревун учебной тревоги. Задраиваются верхний рубочный и отсечные люки.
В отсеке появляется командир, только что вернувшийся из штаба. За все время эпопеи с "Анабарой", ему так и не дали отдохнуть, но капитан 2 ранга выглядит достаточно бодро и уверенно. Только синева подглазий, да заострившиеся скулы выдают, чего ему это стоит.
Мыльников коротко докладывает командиру по существу выполняемых действий и центральный пост продувает корабль, создав ему дифферент на корму. С пирса докладывают, что крышки нижних торпедных аппаратов вышли из — под воды.
Разблокируем переднюю и заднюю на третьем аппарате, отдраиваем их и флагманский минер с переноской вновь исчезает в трубе. Появляется через несколько минут.
— Переднего обтюрирующего кольца в верхней части трубы практически нет, стесана и нижняя часть ее выходного комингса, — сообщает он Милованову.
— Помнится, что — то похожее уже было в начале 60-х на К -000?,— вопросительно смотрит командир на флаг-офицера.
— Было, но тогда лопухнулись торпедисты, а сейчас, по видимому, конструкторы или бербаза. Твои минеры, Валентин Николаевич, не при чем. Кстати, они молодцы, натиск комиссии выдерживали достойно, — хитро щурится наш спаситель.
— Других не держим,— улыбается командир.
— Служим Советскому Союзу!! — жизнерадостно орем мы.
— Ладно уж, не хвастайте,— пожимает он нам руки. — Впереди повторные стрельбы, смотрите, не подведите.
— Товарищ, командир, Валентин Николаевич! — бьет себя в гулкую грудь Ксенженко, — да мы ее всадим в борт и не ниже!
— Ну-ну, — разрешает командир, — всадите.
Через час, приглашенные на борт члены комиссии документально зафиксировали установленные нами обстоятельства и удалились для доклада в штаб. Все это время флагманский минер, саркастически наблюдал за своими коллегами и незаметно подмигивал командиру.
Отбой тревоги. Корабль приведен в исходное. По трансляции команда — Вахте заступить по швартовному, команде обедать!
— Прошу в кают-компанию, — обращается командир к флаг — офицеру. Коки для вас приготовили пельмени по — сибирски.
Через неделю, на новом выходе, вторая "Анабара", выпущенная из того же, отремонтированного аппарата, прошла в нескольких метрах под килем эсминца с командующим. На фалах корабля взвился сигнальный флаг "Выражаю удовлетворение".
Испытания пошли своим дальнейшим ходом.
Отрабатывались погружения и всплытия на ходу, осуществлялись практические испытания новой звукоподводной связи, выполнялись ракетные стрельбы и еще много чего.
Но часто в кают-компаниях вспоминали историю с "Анабарой". Она, кстати, к нам на вооружение так и не поступила.
"Игры настоящих мужчин"
После очередного возвращения с моря, а это было накануне воскресенья, замполит нашего подводного крейсера Башир Нухович Сокуров, дабы поднять боевой настрой моряков, организовал в экипаже соревнования по перетягиванию каната.
Этот вид спорта культивировался на флоте издавна и по популярности стоял тогда на втором месте после "забивания козла". Были сформированы две команды, в одну из которых включили личный состав БЧ-5 (механиков), а во вторую мореходов из так называемых "люксовых" подразделений, куда входили минеры, радиометристы, химики и прочая флотская аристократия.
В качестве приза командование выделило ящик сгущенки. Победившей считалась команда, трижды перетянувшая противников.
Боцмана притащили мягкий швартов и растянули по пирсу. Затем с разных сторон за него ухватились атлеты и по знаку замполита стали тянуть в разные стороны. Поскольку с каждой из них действовало по два десятка крепких парней, можно представить, какова была тяговая сила. Швартов натянулся как струна и с переменным успехом медленно полз то в одну, то в другую сторону. Все это сопровождалось криками и улюлюканьем многочисленных зевак с нашей и соседней лодки.
Большинство прочило победу команде люксов, в которой находились все корабельные швартовщики во главе с Ксенженко. Однако ни тут-то было.
Поднаторевшие в таскании кабелей при приеме электропитания с берега, механики оказались сильнее. Через несколько минут канат неумолимо пополз в их сторону. Этим маслопупы не ограничились и по знаку командира БЧ-5 рванули канат в сторону. Часть люксов повалилась на пирс, а остальные во главе с матерящимся Олегом были утянуты за роковую черту. То же самое повторилось еще дважды и механики уже предвкушали победу, когда выяснилось следующее. В то время как мы тупо тянули канат, хитрые механики особо не напрягались, ибо находящийся с их стороны конец оказался закрепленным за одну из уток пирса. Проделал это трюмный из числа болельщиков, по кличке "Желудок". В результате победа никому не досталась, хотя сгущенку у нас и не отобрали.
Кстати, этот трюмный был весьма оригинальным кадром. За давностью лет фамилию я его запамятовал, но отлично помню, что был он москвичом и внешностью напоминал херувима. На этом все его достоинства исчерпывались. Малый отличался ленью, отвращением к воде и небывалой прожорливостью. Но если с первой его начальники худо-бедно справлялось, водобоязнь и чувство голода, у Желудка были неистребимы. Он никогда не умывался и постоянно что-нибудь жевал. Когда экипаж следовал в баню, грязнуля прятался и туда его тащили принудительно. Мыли тоже общими усилиями, награждая зуботычинами. В то же время аппетит Желудка мы всячески развивали, ибо он служил предметом своеобразного развлечения.
Между корабельными обжорами регулярно устраивались негласные соревнования, проводившиеся, как правило, на камбузе. В течение зимы наш Гаргантюа со значительным перевесом победил нескольких соперников из лодочных экипажей и был допущен к встрече с местной знаменитостью. Это был кок-азербайджанец с базового камбуза. В отличии от тощего подводника весил он больше центнера и об аппетите сына гор в матросской среде ходили легенды.
Встреча состоялась после ужина в варочном цехе, когда мы стояли в камбузном наряде. Весь день Желудка держали впроголодь, и он закатывал истерики.
Однако, как только их с коком усадили за стол и перед каждым поставили по полному бачку котлет, успокоился и сразу же проглотил половину из них. Причем это были не те жалкие полуфабрикаты, что подаются в столовых, а настоящие флотские котлеты — сочные, душистые и величиной с небольшой кулак. Размеренно двигающий челюстями кок усилил их ход, но было поздно. С невозмутимым видом Желудок заглотал все оставшееся в его посудине, затем сыто рыгнул и продекламировал, — "еще бокалов жажда просит, залить горячий жир котлет!". После чего прямо из соска выдул целый чайник компота. Азербайджанцу ничего не оставалось, как признать свое поражение.
В казарму мы возвращались затемно, бережно ведя под руки что-то жующего сонного победителя.
"Случай в тундре".
После второй боевой службы, чтобы не мозолил глаза перед отпуском, начальство отправило меня на несколько дней в морзавод Росляково, где ремонтировались несколько лодок нашей дивизии. Место, прямо скажу, тоскливое и действующее на экипажи угнетающе. Завод, обшарпанные дома на берегу залива и безжизненная тундра вокруг.
Поселившись в свободной каюте на одной из лодок и пообщавшись с командованием, я сошел на берег и, миновав КПП со скучающей "вохрой", направился в сторону поселка.
Оттуда, мне навстречу, по заснеженной дороге двигалась белая "шестерка". Поравнявшись со мной, она встала, и из машины выбрался рослый детина в хромовой канадке и надвинутой на лоб мичманке.
Это был капитан — лейтенант Сергей Лунякин, который ходил с нами в автономку в качестве "приписного" командира ракетчиков.
— ЗдорОво! — пробасил он, — протягивая мне волосатую лапу. Ты здесь каким макаром?
— Да вот, начальство сослало, — пожал я плечами. А ты?
— И меня тоже, — вздохнул Серега. Вместо санатория. Куда двигаешь?
— Хочу на поселок взглянуть, для общего развития.
— Брось, — сплюнул на снег Серега. Дыра. Тут даже кабака нету.
— А ты куда? — в свою очередь поинтересовался я.
— За водкой к буровикам, — кивнул он в сторону тундры. Кстати, ты как, насчет "пустить шапку дыма"?
После нескольких месяцев в море выпить хотелось, и я согласился.
Вскоре мы катили по скользкой дороге в сторону тундры. Со слов Лунякина, километрах в тридцати, впереди по трассе, работала геолого-разведочная партия, и буровикам из Мурманска регулярно завозили водку.
— А в поселке хрен чего возьмешь, — недовольно бурчал Серега. Даже за две цены. Работяги все выжирают с тоски.
Примерно через полчаса мы свернули с трассы на наезженный зимник и "шестерка" запрыгала по колдобинам в сторону темнеющей вдали гряды сопок. У их подножия стояла гремящая дизелем буровая вышка, неподалеку от которой располагались несколько установленных на санях балков.
У крайнего, с намалеванными на двери буквами "Магазин", мы остановились, вышли из машины и, скрипя по снегу ботинками, поднялись на невысокое крыльцо.
Внутри, в ярко освещенном помещении, за деревянным прилавком скучала краснощекая девица в теплом свитере и пыжиковой шапке. Позади нее, на полках, были разложены обычные в таких местах товары, необходимые для жизни в тундре.
— Привет, красавица, — подмигнул девице, подойдя к прилавку, Серега. Водка есть?
— Имеется, — улыбнулась та. — Вам сколько?
Чтобы не возвращаться, взяли три бутылки "Столичной", а к ним пару банок килек, круг копченой колбасы и серый кирпич хлеба.
