И еще были кайхиттены. Эти беспокойные дикари, которых носило по всей Галактике в поисках богатых миров и незаселенных планет. Как древние викинги, они садились в свои корабли и мчались в неизвестность, чаще находя смерть, чем богатство. Они оставляли все чтобы получить свое и за это их трудно было не уважать. Они были хорошими воинами, неплохими и в ближнем и в орбитальном бою, но их хаотичность, вечносжигающее их изнутри пламя, часто делало их корабли мишенью для имперских орбитальных логгеров.
За четыре года я уничтожил шесть кораблей.
Здесь, на самом краю Империи, они часто объявлялись — то искали транспорты, то шерстили переферию. Их никогда не было много, но злость и жажда крови делали из них страшного противника. В ближнем бою я сталкивался с кайхиттенами лишь однажды, когда был зеленым флит-капралом и проходил службу в пограничном гарнизоне пятого сектора. На память я унес воспоминания и длинный зигзагообразный рубец на плече, маленькую бледную молнию. В те времена на границах часто было шумно, приходилось сталкиваться и с другими варварами Космоса — ихтонами, сартками, негуманоидными фриггами, но никто из них не превосходил кайхитов по злости и безразличному отношению к собственной жизни. Они действительно были дикарями — жили чуть ли не при феодализме, книг не писали, а с их верфей никогда не сходил корабль, не оснащенный хотя бы одним орудием. Эти люди жили шумно, не считаясь ни с чем и даже с какой-то мрачноватой романтикой, которая, как по-моему, была замешана на фатализме и даже воспевании смерти. Смерть в бою, достойная и славная кончина для любого уроженца Герхана, для кайхиттенов была соблазном, к которому они рвались с фанатизмом настоящих берсерков. Я своими глазами видел, как кайхиттен, полусоженный лучами ручных логгеров, ослепший и истекающий кровью, пробежал не меньше полусотни метров для того чтобы своим страшным палашом снести голову имперскому пехотинцу. Прожить недолго, но с шиком, а уйти с дюжиной врагов на счету — это был идеал, нигде открыто не провозглашаемый. Тихая мирная жизнь была слишком скучна для этих воинственных бродяг Космоса. Герханцев они не жаловали особо, наша планета считалась среди кайхиттенов, таких беспощадных в бою и с такой на удивление консервативной моралью, рассадником порока и родиной хладнокровных убийц. Не могу сказать, что они сильно клеветали на Герхан, но, являя собой абсолютно полную противоположность нам, старались при случае подстроить подлость. Графы ван-Ворт не пользовались привилегиями по сравнению с остальными родами Герхана. Мой дядя погиб в плену кайхиттенов, когда мне было четыре года, а пятью годами позже в пограничной стычке с ними был смертельно ранен мой кузен. Так что в нашем роду кровожадные дикари были не в фаворе и делом чести для каждого графа ван-Ворт было иметь на личном счету не менее трех-четырех голов. Что до меня, свою норму по головам я сдал еще во время службы в пятом секторе, так что предки, чей прах остывает в земле фамильного склепа ван-Ворт, могли по праву гордиться своим потомком.
— Вы молоды, граф, вам тут будет одиноко поначалу, — сказал мне полковник. У него была небольшая бородка, а на щеке алел старый, так до конца и не заживший шрам. Еще у него была неплохая коллекция старых стерео-фильмов, столь же обширный запас ликеров и молодая жена, отчаянно строившая мне глазки с нашей первой встречи. Они оба были из таури — миниатюрные, выглядящие хрупкими, но с красивыми тонкими чертами лиц и свойственной только таури грацией. Полковник сидел на этой планете уже лет пятнадцать. Когда я прибыл чтобы заменить его, он даже украдкой смахнул слезу. Он успел насмотреться на море, а пятьдесят лет — это не тот возраст, когда еще можно наслаждаться одиночеством, жить на маяке посреди моря и жечь пролетающие корабли.
— Я всегда был меланхоликом, господин полковник, — ответил я тогда с улыбкой, — Врядли эта планета остудит меня еще сильнее.
— Что ж... Ваш выбор не может не восхищать. Мне кажется, с вашим характером вы не раскиснете в одиночестве. И ваш род... мм-м-м... ван-Ворт... кхмм-мм... В общем, я уверен, вы продолжите славное дело предков.
— Несомненно, Империя будет в безопасности, пока я на посту.
Он не раскусил сарказма. Я тогда стоял в парадной форме, с алым шнурком скай-капитана поперек груди, начищенный козырек белоснежной фуражки сиял и я выглядел образцовым офицером, для которого не то что заведовать маяком, и флотом командовать не проблема. Полковник смотрел на меня с одобрением — оторванный от цивилизации на долгие пятнадцать лет, он разумеется не был в курсе последних светских новостей. Иначе он мог по-другому посмотреть на молодого офицера из древнего и почтенного рода, который ни с того ни с чего прибыл его сменять на забытый Богом и Космосом планетоид.
Но он ничего не знал, шумиха не добралась сюда, заплутав среди миллионов миров. Здесь я уже не был "тем самым", планета встретила меня таким, как есть — бестолковым тридцатичетырехлетним повесой, дуэлянтом и возмутителем общественного спокойствия.
— Удачи вам, — сказал полковник на прощанье, — Надеюсь, вам тут понравится.
Я с трудом дождался его отлета. В первый же день я напился до полусмерти, чуть не свалился в море и перебил половину пустых бутылок. Это были те дни, которые я меньше всего хочу вспоминать, дни, налитые бешенством, ужасом и отвращением к себе.
Я их пережил.
Жена полковника улетела вместе с ним. Несмотря на все, она была верна ему, как может быть верна женщина — мало кто способен прожить столько лет в полной оторванности от всей Галактики, в мертвой тишине медвежьего угла. Гарнизон любой, даже самой захудалой планеты по сравнению со здешним местом походил на двор Его Величества. Удивительно, как она смогла прожить тут так долго. Мужчина может вынести подобное заточение, но для женщины-таури с ее переменным и вспыльчивым характером это был сущий подвиг. Единственным ее грехом была страсть шикарно одеваться. По прибытии сюда, разгребая оставленные предшественниками вещи, я натолкнулся на такой гардероб, который не снился, пожалуй, ни одной столичной моднице. Должно быть, она собирала все это годами — сомневаюсь, что все эти бесчисленные килограммы и метры материи могли доставить одним рейсом транспорта. Впрочем, у всех нас есть причуды. Я не мог представить, с какой целью она это делала — врядли шнырьки и тритоны оценили бы ее шикарные платья с кринолинами, вышитые шали и кружевные юбки, а больше тут красоваться было не перед кем. Для всего этого балласта места на борту корабля не оказалось и жена полковника бросила все как есть, пообещав когда-нибудь забрать весь этот хлам. Однако учитывая стоимость транспортировки, я прикинул, что врядли она станет этим заниматься — куда дешевле будет купить новый гардероб. Выкидывать ее вещи было бы глупо, кроме того у меня не было желания смотреть несколько дней на дрейфующие вокруг маяка панталоны и колготки, так что я упаковал все это в два огромных шкафа и оставил на первом ярусе, где они реже всего попадались на глаза. Коллекция полковника пришлась более кстати, хотя я никогда не был ценителем старых стерео-фильмов и не любил ликеры.
На второй день я обошел свои новые владения и скрупулезно провел инвентаризацию. Это было весьма утомительным, да и бестолковым занятием, но в то время я радовался любой работе, которая позволяла забыть про воспоминания. Если я оставался без дела, через час подступало непреодолимое желание броситься в море. Дни черной депрессии миновали, но я понимал, что занять себя необходимо.
Итак, у меня был маяк. Эта большая конструкция сорока или даже более метров в высоту, формой похожая на вертикально поставленную капсулу с прозрачным куполом, действительно напоминала старый маяк — такой, какие стояли вдоль берегов еще тогда, когда человечество путешествовало по Земле. В диаметре набиралось метров десять — не очень много, если привык жить в фамильном замке ван-Вортов, но достаточно, если хочешь до конца жизни пребывать в одиночестве. Третий ярус служил для наблюдений, прозрачный купол позволял видеть на много километров вокруг, хотя в этом не было совершенно никакой необходимости — при всем желании даже с самым сильным биноклем я врядли разглядел бы в небе корабль, тогда как сенсоры на орбите делали это без труда. Так что купол был скорее приятной особенностью, чем функциональным архитектурным ходом. В нем действительно приятно было посидеть, когда хотелось поглядеть на море, да и рассветы я полюбил встречать именно там. На третьем ярусе находилась бОльшая часть аппаратуры — панели управления сенсорами, орбитальными логгерами, внутренним климатом и прочим. Получалось тесновато, но меня устраивало. Нужда в огромных апартаментах пропадает тогда, когда учишься жить один. Что до меня, я тогда был самым одиноким человеком в Галактике.
Второй ярус назывался "бытовым" и содержал небольшую кухоньку с печью и спальню с узкой откидной койкой. Холодильника не было, но кто-то из моих предшественников установил старую крио-камеру, которая поддерживала достаточную температуру и могла хранить продукты. Впрочем, особой нужды в этом не было, так как из продуктов были в основном консервы, доставлявшиеся транспортом снабжения, упакованные полуфабрикаты и стандартные брикеты пищевого рациона. Меню смотрителя маяка оказалось весьма скудным, но я и на это не жаловался. Иногда удавалось подстрелить птицу или медлительного тритона, тогда я сооружал роскошные блюда и ел их в гордом одиночестве, не стесняя себя правилами этикета. Локти можно было ставить на стол, а пепел с сигареты стряхивать прямо в рюмку — тут не было никого, перед кем мне могло быть стыдно. Однако въевшиеся в кровь традиции ван-Вортов не дали мне опуститься окончательно. Проклятая фамильная гордость, над которой так любили подшучивать недруги, оказалась крепче тяги к комфорту.
Первый ярус был отведен под технические нужды — генераторная, крошечная мастерская да санитарный блок размером со шкаф.
Не очень много места для человека, привыкшего к просторам бальных залов и палубам космических крейсеров. Мне этого хватало с избытком.
Маяк стоял на косе — это была узкая каменистая насыпь, изгибавшаяся полумесяцем, длины в ней было ровно сто семь метров. Сто семь метров пустой земли, где ничего не росло, лишь гнили наносимые морем водоросли. Коса едва поднималась над водой, при волнении в четыре балла волны перекатывались над ней, поднимая пенные гребни. Я иногда приходил сюда, чаще по утрам, когда над морем еще трепетал осторожный и прохладный утренний бриз. Здесь было приятно посидеть, опустив ноги в мутную лазурь воды. Изредка на косу садились птицы — здешние чайки с пушистым белым воротником и внимательными черными крапинками глаз. Но и они не задерживались здесь.
Я был хозяином целой планеты. Я мог взять катер, погрузить на него запас еды на неделю и уйти в долгий рейс к экватору. Аппаратура маяка работала в автоматическом режиме, вмешательство человека ей не требовалось. Я был самым бесполезным устройством на этой планете.
У меня ушло четыре года. И целая планета.
Как и полковник, я оторвался от мира, заперся в облюбованной раковине. Самое полезное и самое глупое, что можно сделать в такой ситуации. Пару раз в год приходили новости из дома. Я их просматривал мельком и неохотно. Меня помнили. Приходили письма от разных людей. В письмах были разные слова, написанные разным почерком, но все они говорили одно. Один раз, напившись, я собрал все и сжег на косе. Багровый отблеск огня отражался на спокойной глади воды. После этого я попросил чтобы личную корреспонденцию ко мне не спускали. С каждым годом писем приходило все меньше.
На третий год прибыл инспектор. К его прибытию я устроил изрядный бардак на маяке, одел самую грязную рабочую одежду и за ужином выпил одну за другой три бутылки "Шардоне", после чего пел хриплым голосом под сенсетту песенки не всегда пристойного содержания, хохотал дьявольским смехом и приглашал его на танец. Инспектор проглотил спектакль с постной рыбьей рожей, холодно пожелал успехов на новом месте службы и отбыл в тот же день. Больше проведать меня никто не являлся, а через некоторое время доползли слухи о том, что молодой ван-Ворт окончательно спился, сходит с ума и долго, конечно, не протянет. "Там" молчали — со своими обязанностями я справлялся, придраться по большому счету было не к чему. Новость о том, что я постепенно выживаю из ума пришлась кстати — подозреваю, они надеялись, что я загоню себя в гроб сам, без посторонней помощи. Да я в общем-то и сам не был против. Маяк был последней точкой в кривом пунктире графика, отображавшего мою жизнь.
За четыре года я научился жить и терпеть общество — самого себя. Это уже было неплохим достижением. Одиночество и вино быстро сделали из меня мрачного и философствующего циника, хотя я и раньше был склонен к подобному.
Маленький Принц термоядерного века, я владел всей планетой. Неплохая карьера для в прошлом блестящего и перспективного молодого скай-капитана.
Я учился жить заново.
Фрегат кайхиттенов исчез мгновенно. Маленькая точка на экране вспыхнула и тотчас погасла. Но еще пару секнуд я продолжал видеть ее — нечеткий отпечаток на сетчатке глаза.
Я закрыл глаза и сидел так несколько минут. Хотя знал, что все сделал правильно. Просто смотреть на свои руки было неприятно. Одним нажатием кнопки я уничтожил людей, не меньше десятка, это стоило минуты молчания.
— Все, довольно! — сказал я громко сам себе, — Траур окончен.
В последнее время я привык разговаривать сам с собой вслух. Говорят, это первый признак сумасшествия. Что ж, я всегда подозревал, что я сумасшедший. Захотелось курить, я не глядя вытащил сигарету, сунул в рот, подкурил. Крепкий табак привычно обжег язык, я надолго задержал его в груди и выпустил через нос. Я молча курил, глядя сквозь прозрачный купол на быстро темнеющее небо и думал о том, до чего же сильно устал.
Панель управления издала громкий тревожный писк. Я не торопясь подтянул ее к себе. Я знал, что корабль не уцелел — у него не было шансов.
— Не было шансов, — повторил я вслух медленно, словно пробуя на вкус эти слова. Забавно, когда так говорит человек, убивший только что экипаж корабля одним нажатием кнопки.
Несколько огоньков на экране продолжали тревожно пульсировать. Обычно, после того, как я нажимал кнопку, они замолкали и впадали в спячку, как крошечные, насосавшиеся крови комары. Чтобы потом опять разбудить меня, алчно перемигиваясь в ожидании следующей жертвы. Белая точка, немного сместившись, продолжала ровно гореть, приближаясь к орбите. Промах был исключен. Второй корабль? Макет-ловушка?
Все было куда проще.
Корабль кайхиттенов погиб, но перед смертью успел выплюнуть крошечную спасательную капсулу. Я отбросил со лба волосы, сплюнул на пол сигарету и склонился над экраном. Что ж, дикари оказались весьма шустрыми — они успели заметить залп и подготовить капсулу. Капсула совсем небольшая, человек на пять, я видел, как она размытой точкой скользит, оставляя за собой молочно-белый след двигателей. Быстро, очень быстро они среагировали... Я потянулся за сигаретой, но потом вспомнил, что уже выкинул ее, достал новую.
