Мертвый гость

Даже мысли о том, чтобы взяться за эфес своего клинка не возникло. Тягаться с Мюрреем на клинках? Проще сразу заколоться самому, не доставляя ему никакого удовольствия. Этот дьявол с его отточенной пластикой и гибкостью кошки не оставит мне и тени шанса.

— Н-но как?... ты мертв!

Мертв! мертв!

И мы не в еретическом Уре, где оживление покойников — дело привычное! Мы в просвещенной и благословенной Республике, живущей под сенью мессианской церкви!

— Ненависть творит чудеса, Дюран. Страшные чудеса.

Лицо де Варда исказила гримаса ярости, и раскаленная в адском пламени шпага прыгнула вперед, отточенная как жало пчелы и смертоносно точная. Ужас захлестнул меня с головой; я закричал — за доли секунды до того, как клинок де Варда нашел свою цель и...

* * *

... и конечно, проснулся!

В холодном поту, с учащенным сердцебиением и искусанными в кровь губами, но зато в своей постели, а не в том треклятом переулке, где он ловит меня каждую ночь. В том самом, где плясали голодные до крови клинки наемников, предваряя колокольный звон на моем бракосочетании с Лидией.

Слава всем святым, я проснулся.

Проснулся, потому что в благословенной Лютеции мертвые не возвращаются в поисках мести. Тем более — спустя полтора года после своей смерти. И даже если какой оккультист поднимет мертвеца после смерти, восстанет лишь жалкий хуч — пустая оболочка, лишенная души и памяти, не способная на ненависть и месть...

Проснулся, потому что мои постоянные встречи с графом, это сон, всего лишь сон, каких много у любого, чья совесть не чиста.

Проснулся, потому что...

— Дю-уууран.

Собственное имя прошелестело надо мной похоронным саваном.

Тяжелая черная лапа упала сверху и вдавила меня в подушки. Смрад, жуткая вонь разлагающейся мертвой плоти забила ноздри, не давая дышать. К этой вони примешивался и другой запах — тошнотворный аромат масел и растворов, используемых при бальзамировании. Так пахнет в склепах старинных аристократических семей, куда тело де Варда не должно было попасть.

Я попытался сопротивляться, оттолкнуть нечто, тяжело нависшее над кроватью, но пальцы уперлись в гнилую, влажную, расползающуюся под ногтями субстанцию. Прикосновение к ней показалось настолько омерзительным, что меня всего передернуло.

Оцепеневший от ужаса мозг не мог выдать никакой мысли, кроме одной: сон! сон! пусть это будет еще один сон!

— Я ждал. Трудно помнить. Трудно узнать. Нельзя найти, — сипело это сверху. — Но я ждал. Больше ничего нет. Только это.

Отчаянно барахтаясь, я разметал во все стороны подушки, съехал на край кровати, частично вывернувшись из мерзких лап и, наконец, сумел увидеть напавшего.

Святые угодники!

Надо мной нависло раздутое разложением лицо покойника: не было видно даже глаз, утонувших в лоснящейся от гноя плоти. Полуоторванная нижняя губа болталась, обнажая полоску раскрошившихся, вываливающихся из десен зубов, с которых что-то капало прямо мне в рот — гадкое, соленое и холодное. Жидкие космы грязной паклей облепляли костистый череп.

Умертвие.

Нежить.

Но я же видел живых мертвецов! Это просто тупая обезличенная сила, лишенная простейших эмоций и зачатков разума. Они не могут осознанно искать свои жертвы. Это не возможно.

Как он попал сюда? Как он мог проникнуть в мою спальню? Кто впустил его в дом?!

— Ждал. Искал, — слова падали сверху подобно клубкам могильных червей, вызывая отвращение и ужас. — Очень долго. Но я нашел.

— Де Вард!

Конечно, я не мог узнать в этих ошметках тела проклятого графа.

И в то же время я не мог не узнать его.

Имя слетело с моих губ вместе с выдохом — последним, что я успел сделать, прежде чем мертвые пальцы с содранной с костяшек плотью вцепились мне в шею и встряхнули, точно куль, едва не переломав шейные позвонки. Еще живой де Вард обладал немалой силой, смерть же ее удвоила.

— Трудно помнить. Но свежая кровь помогает. Память, кусочки памяти... она возвращается. Если есть кровь. Я узнал. Я вспомнил.

Он почти не шевелил распухшим языком, слова вылетали из горла с сипением, обдавая меня гнилостной вонью.

— Ты отобрал все. Не оставил ничего... — сипело существо. — Нет даже боли. Мертвые не чувствуют. Нет памяти. Мертвым не положено помнить. Я забыл все. Помню только тебя. Каждый день помню только тебя!

Понимая, что это бессмысленно, я все же пытался бороться.

Смрад, исходивший от трупа, был настолько силен, что меня едва не выворачивало наизнанку.

Бесполезно.

Легкие разрывались от нехватки воздуха.

— Кто я? Почему ты убил меня? Не помню, почему ненавижу. Ничего не помню. Только ненависть. Ее не могу забыть.

В ушах нарастал звон, и я уже не слушал и не слышал бред, который нес полуразложившийся труп. Тело слабело и сдавалось, но мозг лихорадочно работал, пытаясь найти спасительный выход из положения.

Должен же быть выход!

Это ненормально, неправильно, если я буду задушен в собственной спальне человеком, который мертв уже давным-давно!

Мюррей де Вард!

Ублюдок!

Нет, не ублюдок — дьявол. Он сущий дьявол! Он был дьяволом там, в глухом переулке, сражаясь один против восьми, и он остался им после гибели. Святые небеса, как же велика должна быть ненависть, перешагнувшая врата ада.

— Я поделюсь с тобой смертью... — монотонно бубнил мертвый гость. — Поделюсь... ты получишь тоже, что получил я.

— Подожди! Не делай этого! — отчаянно прокаркал я, на мгновение сумев ослабить хватку нежити на своей шее. — Я забрал у тебя все, но я же могу дать что-то взамен.

— Взамен? — на секунду мне показалось, что сейчас мертвец рассмеется, но он лишь чуть ослабил свои костлявые пальцы на моей шее. — Нет ничего взамен. Я ничего не могу иметь. Когда убью тебя, не будет даже ненависти. Только забвение.

Неживой голос стал совсем отстраненным.

Наверное, действие крови, о которой он говорил, проходило, и разум, заключенный в гниющую оболочку вновь впадал в оцепенение. Еще хуже. Месть требует медленной смерти, а если дать ему забыться, он убьет меня сразу: просто потому, что мертвые всегда убивают живых.

Это единственный мотив, которым они обладают.

Смрадное чудовище тряхнуло головой, собирая немногочисленные мыслишки, нашедшие приют в разлагающейся голове и навалилось сильнее, прижимая меня к кровати. Я уже чувствовал, как оголенные костяшки пальцев рвут кожу на шее.

Нет! Не сдохну!

Не я!Брыкаясь, точно монашка, которую пытается оприходовать гейворийский наемник, я попытался дотянуться до шелкового шнура, ведущего к колокольчику в комнате слуг, однако он был слишком далеко. Мои пальцы уцепились за кисточку другого шнура — того, что вел в спальню Лидии.

И вцепившись в него, я понял, что вцепился в спасительную соломинку.

— У меня есть! Есть, что дать тебе! — прохрипел я, отчаянно отбиваясь. — Я отдам тебе...

Он не слушал. Тогда я дернул шнур раз, другой и третий, на четвертый он не выдержал и с треском оборвался, но я продолжал извиваться под телом мертвеца и размахивать обрывком, в отчаянии призывая Лидию.

Если он помнит меня, он должен вспомнить ее. Если ненависть так сильна, то не менее сильной должна оказаться его любовь.

Лидия ну же! Ну же!

Иди! Иди к нам!

Иди к нему...

* * *

— Дюран, что...

Она была заспана и не сразу сообразила, что произошло.

Тупая корова!

Зови на помощь! Кричи! Помоги мне!

Вместо этого она осеклась и замерла на пороге соляным столбом, подняв сложенные вместе руки в умоляющем жесте.

Как всегда, рассчитывать оставалось только на себя. Все последние силы я потратил на то, чтобы стиснуть морду твари и отвернуть ее в сторону бывшей возлюбленной.

— Она! Это она! Смотри на нее. Смотри, де Вард! Все из-за нее! Ты умер из-за нее! Да вспоминай же, гнилушка!

— Де Вард...

Несмотря на свое потрясение, Лидия впилась в знакомое имя, как клещ в жертву. Предсказуемая реакция.

Да, милая, да. Я знаю, что ты никогда не забывала его.

Всегда помнила.

Рыдала, оплакивая его безвестную кончину, шептала его имя в забытье, разговаривала с ним, сидя в пустой комнате. Ты не ошиблась, любимая, не ошиблась дорогая женушка. Он никуда не уходил твой де Вард. Он всегда ошивался где-то рядом. Правда, не такой красивый и галантный, как прежде.

Расчет оправдался.

Он узнал ее.

В этой иссохшей голове оставался разум, пробужденный кровью, а в истлевшем сердце какие-то чувства. Узнал.

Жуткие клещи, стискивавшие мое горло, разомкнулись, мертвый граф медленно выпрямился и повернулся к ней, устрашая бывшую возлюбленную безглазым лицом, в котором не осталось и тени от тех изящных черт, что разбивали сердца самых неприступных красавиц города.

Лидия пошатнулась и, чтобы удержаться, была вынуждена схватиться за дверной косяк.

— Мюррей.

Безобразная тварь, подволакивая ноги, направилась к моей жене, полностью переключив на нее внимание.

Да-да, иди! Иди, мой хороший.

А ты — стой! Стой, любимая.

Посмотри, это же Мюррей, твой милый Мюррей... тот, из-за кого ты рыдала долгими ночами.

Я осторожно сполз с кровати и тихо шатнулся к стене, на которой поперек семейного герба висели скрещенные палаши. Дайте только добраться до надежного клинка, и превращу этот кусок гнили в сплошное месиво. Нынче-то де Вард, небось, не тот...

Мертвец продолжал надвигаться на мою жену. Лидия попятилась было, но затем остановилась. Белая, как полотно, супруга потрясенно вглядывалась в синюшную маску, некогда бывшую лицом мужчины, которого она предпочла мне.

Я не сентиментальный человек, и не верю, что в этом ошметке плоти можно было найти хотя бы знакомую черточку. Я сам его не узнал, а почувствовал. И все же, она перестала отступать и, до крови закусив губу, все смотрела на мертвеца безумным ищущим взглядом.

Святые угодники, ну, нельзя же так цепляться за безумную надежду!

— Мюррей.

Не могу поверить!

Она подняла руку и притронулась к лоснящемуся от разложения лицу де Варда. Дотронулась до него по своей воле. Фу! Сначала испуганно, словно тянула пальцы к углям в жаровне, а потом уже спокойно. А затем еще и провела рукой по его лицу — любовно, словно видела под этой кошмарной маской своим замутненным слезами взглядом лицо того красивого франта и повесы, перед которым трепетала вся столица Республики.

Ну не дура ли?

Все закончилось очень быстро и ожидаемо.

Он поднял руки, стиснул ее плечи, а потом сделал хищное движение вперед, всем телом. Она даже не сопротивлялась, когда мертвый де Вард подмял ее под себя, впился зубами в белую шею и по-волчьи рванул голову на бок.

Боль образумила несчастную романтичную дурочку, Лидия отчаянно закричала, попыталась оттолкнуть озверевшего любимого.

Поздно, милая, поздно!

Ее крик быстро захлебнулся. Вот и славно! Теперь не надо ничего придумывать! Никаких весьма уместных... трагичных случайностей.

Да ты везунчик, Дюран.

Сорвав со стены палаш, я сделал огромный прыжок и, высвистев широкую дугу, с маху опустил лезвие на спину нежитя. С глухим чавкающим звуком сталь развалила то, что некогда было графом де Вардом надвое. Ну, почти...

Знатный удар.

Мертвец-мститель не издав ни звука, повалился на пол. Костистые пальцы отчаянно царапали пол, как некогда царапали они щербатый камень брусчатки в том роковом переулке.

Крови не было, вытекло лишь несколько черных сгустков, но зато вонь от трупного разложения шибанула в нос так, что я едва не задохнулся.

Презрительным пинком отшвырнув останки графа, я подошел к телу Лидии и задумчиво посмотрел на нее.

Мертва. Мертвее не бывает. Рука прижата к горлу в бессильной попытке остановить кровь.

— Милая, вот тебе развод.

* * *

Я расхохотался.

— Кто бы мог подумать? Ты оказал мне услугу, Мюррей! Стоило быть убитым и воскрешенным, стоило пронести жажду мести через жизнь и смерть, чтобы в конце помочь своему убийце? Ирония! О, сколько же во всем этом иронии, мой дорогой вонючий и мертвый граф. Когда-то ты умер из-за того, что не захотел уступить ее мне, а сегодня оказал услугу, избавив меня от нее. Это... черт, это же просто романтично. Не найдя друг друга в жизни, вы встретились в смерти. Клянусь сосками Лилит. Покойтесь с миром. Aue!

Я оборвал свою тираду и вновь начал смеяться. Только не подумайте, будто у меня случилась истерика. Ни в коем разе.

Это и в самом деле было смешно!

Словно отвлекаясь на смех, бесформенная куча, некогда бывшая де Вардом, слабо зашевелилась на полу. Вот же беспокойная дрянь. Надо бы разрубить ее на части, да выбросить. Нечего всякой падали поганить мой дом! Подойдя сбоку, я уже начал примериваться, куда опустить меч, чтобы напрочь отсечь безобразную голову, как вдруг позади раздался легкий шорох.

Неужели не будет покоя ужасам этой ночи?

Я отпрыгнул от тела де Варда, как ужаленный, одновременно разворачиваясь в воздухе, выставляя перед собой тяжелый и грозный даже на вид антикварный клинок.

— Кто здесь? Кто?!

Да, я был взвинчен, но голос мой не дрожал. Меня не запугать! Если даже мертвый де Вард не сумел этого сделать, то больше уже никому...

— Здесь правосудие, мсье! — не скрывая звенящего торжества, произнес чей-то властный голос.

Тяжелая бархатная портьера в дальнем углу комнаты сдвинулась, и прямо из темноты ко мне шагнул приземистый крепко сбитый мужчина, облаченный в длинный черный плащ. На голове его сидела шляпа, и я похолодел, увидев, как серебром блеснула кокарда городской стражи.

Жандарм? Но почему?... Как?!

Почти сразу же коридор наполнился топотом ног, двери в спальню распахнулись, и ее затопило людьми, светом, шумом, суетой. Я вдруг почувствовал, что не владею более ситуацией, что мир крошится и распадается на части. Меня затрясло в преддверии чего-то страшного, непоправимого.

Что происходит?! Откуда все эти люди в доме? В моем доме!

Все рушилось.

Моя жизнь улетала псу под хвост. Я ничего не мог понять в происходящем, но осознавал надвигающийся крах отчетливо, как никогда. Точно также, проснувшись, я не мог понять, кто передо мной, и, тем не менее, знал, что это убитый полтора года назад граф Мюррей де Вард. У меня хорошая интуиция.

Де Вард.

Это он. Его вина.

Мертвый де Вард пришел в мой дом, и все рухнуло.

Дьявол! Он дьявол!

Жандарм упер в меня указующий перст и поставленным звучным голосом провозгласил:

— Дюран Ренник, вы арестованы по обвинению в убийстве графа Мюррея де Варда и в покушении на убийство своей супруги, Лидии Ренник.

— Покушении? — глупо промямлил я.

— Да, милый.

Тело Лидии, шевельнулось, руки уперлись в пол, а затем она поднялась — легко и уверенно. Мертвые не могут так легко двигаться. Лидия словно прочитала мои мысли и протянула мне развернутую ладонь. Я не понял, что было в этой ладони — кусок свежего мяса, овечье сердце, тряпка, вымоченная в крови и выжатая в нужный момент, еще какой-нибудь муляж... то как раз было неважно.