Индульгенция для алхимика.

Густав соображал быстро.

— Дом аббат, выходит... я исключен... но могу учиться в другом месте? За пределами Марки? И там смогу получить священный сан?

— Да, любезный друг, ты все понял верно, — настоятель одобрительно кивнул, — Тебя убирают только из коллегиума, но не отрешают от служения святому Луллу. Алхимики нужны государству... и народу. Орден потратил много сил, времени, ему скандал не нужен, но и ждать, пока все закончится — не резон. Уедешь в Сецехов, Падую, Наварру... Или, если получится, найдешь Наставника поближе. Кхм. Возможно, кому-то из братьев Ордена, служащему в приходской церкви, нужен молодой помощник. Конечно, если сан позволит тому брать дисципулусов[10] . Тогда через полгода святой Лулл получит нового дьякона, а через несколько лет, да поможет Дева Мария — плебана[11] .

В комнате воцарилось молчание. Густав переваривал сказанное пресвитером. Исключили? Да разве это беда? Могло быть и хуже! Кричал бы сейчас под пыткой, например... А то, что нельзя учиться в Романии? Так даже хорошо. Уйдет из-под присмотра местных инквизиторов. Здесь ему и вправду покоя не дадут!

Просидевший в подвале половину декады, Шлеймниц оказался настроен решительно. Сейчас он был согласен идти куда угодно, лишь бы подальше от следователя:

— Я готов, дом аббат. Тут, в монастыре, не останусь. Куда посоветуете отправиться?

Пресвитер усмехнулся.

— Молодость, молодость... пора торопливых решений и безрассудных порывов, — патер взял перо, подвинул чистый лист пергамента.

— Ступай в Сецехов, он ближе всего. Хоть и через горы добираться... Я напишу ходатайство епископскому викарию, он выдаст разрешение и проблем в новом коллегиуме не возникнет. Правда, придется заглянуть в Мейссен... Но неделя — другая, тебя особо не задержит... Да! И облата[12] забери, вместе с его зверюгой, — вспомнил, с чего начал, отец Сулиус. — От этого Проша, толка, прости Господи... вред один от него, в общем. А от его жирной мартышки — еще больше, в который раз брат — апокризиарий[13] жалуется, что на кухне безобразничает, — оживился настоятель, вспомнив проделки приблудного монастырского обезьяна.

Густав, смекнув, к чему клонит настоятель, аккуратно встал на колени и перекрестился.

— Отпустите грехи мои, дом аббат. Ибо даже левая рука не всегда ведает то, что творит правая... А на мне тень прегрешения сестры и проступки тех, за кого я в ответе перед вами и Богом. Смиренно прошу исповеди...

* * *

С Николасом Прошем, монастырским облатом по кличке "Проныра", личным фамулусом студиозуса и постоянной головной болью всего аббатства, Густав смог увидеться и поговорить только после сексты[14] . Еще во время службы подал знак, Ник согласно кивнул, мол, "все понял", и из церкви они вышли вместе, забрав по дороге, рядом с кухней, еще одного, третьего своего компаньона, гомункула Адольфиуса.

Устроились на хозяйственном дворе, подле госпитальной прачечной. Сели на колоду для отбивки белья, греясь на веселом майском солнышке. Прош начал что-то выговаривать вечно голодному ручному обезьяну — лемуру. Зверь из пробирки, вполуха слушая очередной разнос от поильца и кормильца, флегматично пережевывал кусок где-то подтибренного копченого сыра. Наконец, убедившись, что лишних свидетелей нет, Проныра отвлекся от воспитания подопечного кочкодана[15] и участливо заглянул в лицо Густава, по-дружески похлопав товарища по колену.

— Эк ты схуднул, бедняга! Не кисни! Пузо не болит? Инквизитор невинности не лишил? — за свои идиотские шутки Николас уже не раз оказывался бит (и не только Густавом) но все никак не унимался.

— Иди ты! — отмахнулся Шлеймниц, разыскивая в поясной кошелке кусочек сладкой просфоры, оставленной для Адольфиуса после святого причастия.

— Не пойду! Пока все не расскажешь, — чуть поморщился фамулус, наблюдая, как и без того откормленный до невозможности лемур одновременно запихивает в пасть обмусоленный сыр и булку. — Отец Мартин про тебя все уши прожужжал. От злорадства, чуть не лопается: "Я давно говорил, что этого толстопузого гнать надо. Только не слушал никто. Так сейчас, под пытками, все выложит, инквизитор сразу поймет, какую бестолочь наш аббат под крылом пригрел!", — Николас очень похоже спародировал дребезжащий голос Наставника по рудам.

— Пришлось в пиво ему плюнуть, — продолжил облат. — Не мог же я просто так терпеть, как при мне, моего же благодетеля хают.

Посмотрев на сморщенную, словно от зубной боли, физиономию своего товарища, послушник понял, что слегка перегибает палку и продолжил уже нормальным тоном:

— Давай, выкладывай с подробностями. Как отсидка прошла? На дыбу не вешали?

Студиозус вздохнул, передернул плечами, вспоминая мрачную подвальную келью.

— С подробностями — сильно долго будет. Расскажу... потом, постепенно. Ожиданием пытали, а хуже ничего нет. Про сестру спрашивали, куда они с Йозефом сбежать могли...

— Ну а ты? — облат развернулся к приятелю.

— Я? — Густав хмыкнул. — Отправил их в Гданьск, к Хевелиусам. Правда, они года два, как померли... теперь даже Мастер экзорцизма допросить не сможет. В общем, обошлось. Пока обошлось, — уточнил Шлеймниц. — У нас теперь новая проблема. Меня настоятель из коллегиума исключил... из-за сестры, в общем. Боятся, что к их рясам грязь прилипнет. Сначала я испачкаюсь, а потом и Орден замарается. Предложили на выбор: либо здесь сидеть, ждать, неизвестно чего, либо, в идти в другую школу. Так что, завтра мы с тобой в Мейссен отправляемся, а оттуда — в Ржечь, в Сецехов, — окончил доклад Густав, наблюдая, как у Проша изменяется лицо.

— Э! Подожди! Как так "мы с тобой"? — фамулус едва не подскочил, перепугав резким движением задумчивого ковыряющегося в зубах Адольфиуса.

— А вот так, — студиозус вытащил из своей сумки кусок не раз чищенного пергамента и помахал им в воздухе. — Подорожная на нас двоих. Отец Сулиус распорядился. В мое отсутствие тебя здесь терпеть не будут. А жирного, — Густав кивнул головой в сторону прислушивающегося к их разговору индрика, — тем более. В раз на жаркое пустят. Брат Юлиус давно на него ножи точит, обезьяньи мозги, говорит, деликатес...

— И вовсе он не жирный, — обиделся за погрустневшего лемура Николас. — Он это... фигура у него такая! — нашелся облат. — Значит, нам вместе с тобой тащиться? В такую даль? Через Большой Хребет? Ох... бедные мои ноги... Бедные ноги... а может, мне срочно заболеть? — Проныра решил сделать попытку хоть как-то открутиться от предстоящего похода.

— И не надейся! — Шлеймниц энергично взмахнул рукой. Адольфиус, от осознания предстоящей перспективы, выпучил глаза так, что казалось еще чуть-чуть — и они вылезут из черепа и, издал короткий испуганный "хрю". — Брат инфирмариус[16] так вылечит, что зад пробкой затыкать придется. И обезьяну — тоже, — добавил студиозус, отгоняя ладонью от носа испорченный воздух. — В общем, остаться не рассчитывай. Меня только задержишь. Смирись с судьбой и начинай собираться в дорогу. Ты понимаешь, о чем я?

Николас прикрыл глаза.

— Понимаю, не дурак. Раз уходим, то и монеты из тайника забрать надо. Денежки в дороге нужны... — Проныра взъерошил отросшие до мочек ушей светло — соломенные волосы. — С другой стороны, почему бы и не прогуляться? А то в Аллендорфе, если честно, уже поднадоело. В новиции я все равно не собираюсь, а разницы, где тебя рукоположат — здесь, или в Ржечи, особой не вижу. Главное, получить теплое местечко, что бы я, с твоей помощью, мог делать наш маленький гешефт.

Густав пожал плечами.

— Все в руках Господа. И моя карьера, и — твое благополучие. Лишь бы подальше от Sanctum Officium[17] . Сходи в деревню, постарайся раздобыть продуктов. На монастырском пайке мы далеко не уйдем. А завтра к вечеру нужно добраться до Эрфурта, заночуем в монастыре Святого Августина.

— Может, лучше, в таверне? — с надеждой забросил удочку Николас. — Тебе, после подвала, полезно будет! Хорошо поужинаем, послушаем новости, выспимся на мягких кроватях, а не на соломенных тюфяках... с животом, набитым всякой дрянью, — добавил Проныра, уклоняясь от подзатыльника.

— Не богохульствуй, — Густав сурово пресек попытку облата пожить в роскоши. — Господь дает монахам блага духовные, а не мирские. Нам предоставят кров, и пищу, благословленную настоятелем, а это будет получше еды, которая недавно тявкала или мяукала. А деньги нам потребуются, дабы не идти пешком. Или ты предпочтешь тащить Адольфиуса на закорках? — и студиозус скептически уставился на фамулуса, как бы оценивая физические возможности последнего.

Уважения они не вызывали. Низкорослый и худой, с узкими плечами и тонкими плетьми рук, крупной головой с лохматой шевелюрой, стриженной "под горшок", большим носом, увенчанным очками в позеленевшей бронзовой оправе, за которыми прятались хитрые серые глаза, мясистыми, словно у мавра, губами, редкой козлиной бороденкой и шеей толщиной в черенок мотыги, облат, скорее походил на мокрого растрепанного воробья, чем на рыцарского тяжеловоза — дестриэ.

В ответ Николас покрутил указательным пальцем у виска, жест, у него означавший: "Ты что, рехнулся?", и высказался:

— Нет, положительно, тебе в голову иногда приходят светлые идеи. Правда, как мне кажется, тут ты печешься не только о моих, но и о своих удобствах. Это правильно... Так может, в деревне поспрашивать, вдруг, кто завтра в Эрфурт отправляется?

— Обязательно спроси! — поддержал Густав. — Не то мы к августинцам только на Петра и Павла[18] поспеем. Даже если обезьян будет всю дорогу бежать.

Индрик, обиженный критикой в сторону своей персоны, выразил недовольство, показав студиозусу длинный коричневый язык. Густав только покачал головой. Проныра не раз утверждал, что лемур все понимает и может изъясняться жестами, которые он (Проныра) даже может перевести на человеческий язык. Но переводил редко, потому что перевод, как правило, получался очень уж похабный.

— Давай, дружище, собирай пожитки, — Шлеймниц встал с колоды. — А я пошел к отцу — келарю, договариваться на счет вещей в дорогу...

* * *

На следующее утро, из открывшихся с рассветом ворот Аллендорфского аббатства, навстречу восходящему солнцу вышло три разномастных фигуры, бодро зашагавшие по дороге на Эрфурт. Вообще-то шагали только двое: один невысокий, тощий и нескладный, одетый в шерстяной коричневый подрясник, болотного цвета шаперон и, теплую войлочную жилетку, слегка не дотягивающую до хоппиланды[19] ; другой — плотный, широкоплечий, с вызывающим уважение и зависть брюшком, прикрытым серо-зеленой рясой и коротким плащом, на голове — серый пелеус[20] . А третий... ростом едва около ярда, покрытый светло-серой и черной шерстью, с острой мордочкой, волосатыми ушами и выразительными янтарными глазами, размером своего пуза почти не уступающий самому здоровому в компании... в общем, раскормленный обезьян. Только наряженный в залатанные холщовые панталоны, мягкие кожаные сапожки на завязках и, передвигающийся вперед короткими скачками, а не степенным шагом, подобающим солидному члену монастырской братии.

Воздух оказался не по-весеннему холодным, на землю и ярко-зеленую траву легла изморозь, посеребрив их ледяным узором. Со стороны виноградников плыли клубы сизого дыма; монахи и конверзы[21] , пытаясь уберечь молодые цветоносы от заморозка, жгли костры. Дорога вилась мимо окружающих монастырь огородов, постепенно сменяющихся полями, отдыхающими под паром или, засеянными черными бобами — любимым гарнирным блюдом брата — повара, втайне ненавидимым всеми остальными.

Отмахав около полумили, троица остановилась. Обезьян совсем выбился из сил. Николас, уже в который раз, просительным тоном обратился к Шлеймницу:

— Гусь[22] , да возьми ты его уже! Ведь к Долговязому Отто опоздаем...

— Твой зверь, тебе и нести, — отрезал студиозус, поправляя котомку за плечами. — Из Безансона нес? Нес. А сейчас чего? На моем хребте в Рай въехать хочешь? Хвост козлячий...

— Тогда он весил раза в три меньше, — Проныра подвинул съехавшие к кончику носа очки. — Ну, давай, Гусь, что тебе стоит? Хотя бы до развилки. А там, до телеги, я уж дотащу, как ни будь, — своими стенаниями послушник мог разжалобить даже Великого Инквизитора.

— Точно? — подозрительно уточнил Густав.

— Да точно, точно! — успокоил облат. — Перекресток примерно через милю будет.

Шлеймниц немного посопел, но в конечном итоге, сдался:

— Ладно. Уговорил, импур[23] близорукий. Но, — студиозус поднял вверх указательный палец, — только до перекрестка. Дальше сам потащишь.

Николас, поглощенный отвязыванием от пояса небольшой кожаной фляги, в ответ только "угукнул". Промочив горло аббатским вином, не обращая внимания на жалобные хрюки Адольфиуса, с малых лет неравнодушного к алкоголю, фамулус, наконец, задал давно волнующий его вопрос:

— Как думаешь, они специально это все подстроили? — свои самые большие тайны, внутри монастырских стен, приятели предпочитали не обсуждать. Никогда не знаешь, откуда могут расти уши.

— Наверняка, — Густав принял флягу и сделал пару глотков. — Фу, еретика тебе в костер... кислятина... — субминистратум закашлялся. — Думают, что я знаю, где Элиза, и, покинув Романию, попробую с ней связаться, — вытирая выступившие слезы, студиозус вернул емкость хозяину. — Ну... мы с тобой это уже обсуждали. Им не несчастная моя сестра нужна, а Йозеф...