Снова голубь — теперь он летел обратно. При виде безмятежной белой птицы на фоне молодой майской листвы Аля вдруг успокоилась, спазмы прошли, оставив чувство облегчения, как после любой сильной эмоции, безразлично, смеха или слез. Птица напомнила о человеке, которому следовало позвонить и сказать, все ли нормально с призывом. Но для этого нужно было еще доехать домой и не забыть купить по дороге шампанское.
— Нас призвали, — тихонько сказала она, поднимаясь на ноги и ладонью (за отсутствием платка) вытирая потекшую тушь со щек. — Понимаешь, Танька, призвали нас... Может, сегодня поедем в часть? Отдадим документы...
— Никак, — Таня посмотрела на часы. — Время без пятнадцати пять. Нет смысла.
Майор ушел. Они стояли на пустом, пестро раскрашенном тенями пятачке двора.
— Ну, ладно — я, — задумчиво сказала Таня. — Для меня армия — лучший выход. Но ты-то с чего так радуешься? Подумаешь, армия.... Нет там романтики, солнце мое. Поверь дочери военного — нет. Папу моего эта армия вообще на тот свет отправила. Если бы не Чернобыль этот поганый, жил бы сейчас, ему же лет-то всего ничего было...
— Танечка! — Аля подошла и обняла ее. — Не расстраивайся, котик, он же не мог иначе...
— Я знаю, — Таня мягко отстранилась. — Пойдем домой, у меня башка болит от всего этого. День какой-то... как кубик Рубика. Крути — не крути, а правильно не соберешь. И мать у меня что-то утром базарила, опять я не так кровать застелила.
Они двинулись, синхронно размахивая яркими полиэтиленовыми пакетами, в каждом из которых лежало чистое личное дело с бережно вложенной внутрь книжечкой военного билета. Впереди шумела улица, а за ней грохотали по рельсам электрички, душераздирающе гудел маневровый тепловоз, пестро перемешивалась веселая дачная толпа. Май выдался жарким, каждый вечер Москва выплевывала в этот областной городок огромную массу людей с чемоданами, корзинками, закутанными в брезент лопатами, детьми, котами и старыми бабушками. А две девушки шли навстречу, неся свои сокровища и шагая так широко и бодро, что на них оглядывались.
— Мороженого хочешь? — Таня снисходительно посмотрела на подругу.
— Давай! — та по-голливудски, в тридцать два зуба, улыбнулась. — Я тебе деньги дома отдам, у меня кончились.
— Шура, — Таня очень любила Ильфа и Петрова и цитировала их при любом удобном случае, — за каждый витамин, который я вам скормлю, я потребую массу мелких услуг.
Уютный киоск "Мороженое" стоял в тонко вырезанной тени пышного клена, а возле него здоровенный черный ротвейлер старательно нюхал следы предшественника, пока хозяин задумчиво рассматривал витрину.
— Тебе какое? — Таня разровняла на ладони кучку мелочи.
Аля была где-то далеко и ответила после паузы:
— Какое и себе.
— А я вообще мороженое не буду, от него толстеют.
— Что же ты будешь? — Аля начала возвращаться на землю, но глаза ее все еще туманились, как у пьяной.
Таня захихикала:
— О чем думаешь, редиска? — фильм "Джентльмены удачи" она тоже любила. — Смотри, будешь мечтать, "военник" твой сопрут.
Аля испуганно прижала пакет к груди.
— Так ты будешь мороженое-то? — хозяин утащил упирающегося пса, и Таня придвинулась к окошку.
— Спасибо, нет.
— У тебя в голове тараканы завелись? Или кто покрупнее? Птица какая-нибудь вроде голубя?
— Нет! — Аля шарахнулась и вдруг густо покраснела и отвела глаза.
— Очень интересно, — Таня неуверенно засмеялась. — Что-то я не совсем понимаю. Может, поделишься с лучшим другом?
— Ты... ты... — голос Алю слушался плохо. — Ты в каком смысле про голубя сказала? Просто так или...
— Просто так.
Аля покачала головой и сделала шаг в сторону станции:
— Пойдем, на электричку опоздаем. А мне еще позвонить надо, пока там рабочий день не кончился. Сказать, призвали меня или нет.
Они пошли рядом, молча. Потом Таня вдруг приостановилась и покачала головой то ли с сочувствием, то ли с осуждением:
— До меня, кажется, дошло. Только, знаешь... Я тебе не советую, зря ты это все. Тебе сколько лет, сопля? Чем ты думаешь — головой или другим местом? Плохо же потом будет, поверь умной взрослой тете.
Аля упрямо молчала.
— Ну, хорошо, — кивнула Таня. — Я понимаю. Что ты улыбаешься? Я не бревно бесчувственное — правда, понимаю. Но мир устроен по-идиотски. Он пока не для нас с тобой — ты тоже это пойми.
Аля улыбалась, изо всех сил пытаясь прогнать с лица эту улыбку, но ничего не выходило, радость сочилась наружу, как чистая искрящаяся вода.
— Ну, и все равно, — сказала она, поднимая глаза на огромный щит с расписанием поездов. — Пусть. Мне все равно.
* * *
Телефонный аппарат из блестящей красной пластмассы стоял на тумбочке в прихожей совершенно мирно, но Алькина рука раз за разом поднималась к трубке и падала, словно одно лишь прикосновение к телефону могло вызвать ядерную войну. Как назло, ладони вдобавок вспотели, и она просто боялась уронить и разбить трубку, даже если решится до нее дотронуться.
— Ты чего? — мимо, задев ее платьем, прошла бабушка. — Номер не помнишь? Ты же его к себе в книжку записала, она вон там, на телевизоре.
— Да, бабуля, да, — рассеянно отозвалась Аля. Номер она, конечно, помнила. Да еще не коммутаторский, а прямой — он, как татуировка, навечно отпечатался у нее в мозгу. Но вот сил и смелости, чтобы позвонить, совсем не было.
— А что ж не звонишь? — бабушка загремела чем-то на кухне, выглянула, улыбнулась внучке. — Стесняешься? Смотри, время полшестого.
— Да, я сейчас...
"Давай, на "три-четыре", — подумала она, пробормотала "Три-четыре!", торопливо схватила трубку и быстро, чтобы не передумать, набрала номер.
— Слушаю, — чуть лениво, устало, скучающе сказали ей на том конце провода.
Аля хотела ответить, но поняла, что речевой центр в мозгу намертво парализован. Звуков совсем не получалось, ни одного, только дыхание выходило, да и то через раз.
— Чего молчим? — оживившись, поинтересовался голос. — Думаем, что сказать? И сопим при этом мне в ухо, как будто бежали стометровку?
Дыхательный центр среагировал мгновенно — отключился. "Так и умру", — без всякой грусти подумала Аля.
— Мы там не умерли? — ответил голос на ее мысли. — Теперь уже и не дышим, прямо совсем плохо! — он откровенно забавлялся. — Ау! Прием! Как слышите?
— Прием, — через силу выдавила Аля и закрыла глаза.
— О! — голос обрадовался. — Наконец-то мы заговорили! А то я думаю, кто это там такой робкий на проводе?
— Это я...
— Ну вот, теперь я понял. Тебя где-то завалило бетонными плитами? Пищишь, как из-под пресса. Что там в военкомате?
— Я... я... — Аля попыталась вдохнуть. — Призвали.
— Ну, слава Богу! Военком твой — самый настоящий упертый дуб. А чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона, как ты, Александра, знаешь.
— Но вы — не дуб! — Аля вдруг обрела голос и чуть не оглушила своего собеседника. — Я уверена.
— Да, я — как говорит командир — клен опавший, — тот засмеялся. — Завтра, значит, приедешь?
— Хотите — могу сегодня!
— Сегодня?.. — он, казалось, всерьез задумался. — Нет. Сегодня поздно. Жалко, конечно, но мне машину из ремонта забрать надо — до семи. А то бы поболтали.... Завтра, смотри, не опаздывай. В десять я тебя жду.
— Почему не в девять? — Аля уже совсем успокоилась и согласна была поболтать хотя бы по телефону.
— Зачем тебе час меня ждать? — удивленно возразил голос. — Меня и так командир уже спрашивал: "Это у тебя дочка такая большая?". А завтра мне как раз к десяти. Так что давай уж в десять.
— А я похожа на вашу дочку? — Аля тоже развеселилась.
— Ты гораздо симпатичнее.
— Как вы сказали?..
Он весело фыркнул:
— Тебе опасно говорить комплименты, Александра — вдруг опять дышать разучишься или с сердцем плохо станет. Так что давай завтра разговаривать, у меня валидол есть.
— У бабушки тоже есть, — Аля с сожалением вздохнула. — Ну, хорошо, тогда до завтра.
— Давай! — он первым повесил трубку.
Прошла долгая минута. Аля стояла у телефона, машинально снова и снова набирая его номер, но трубка лежала на аппарате, и это невинное действие ничем не грозило. И вдруг звонок, раздавшийся внутри красной пластмассовой коробки, заставил ее подскочить. За секунду до этого она подумала: "Вот бы еще два слова...", хотя и знала, что ничего такого не случится, даже в праздничный, самый светлый в жизни день.
— Танька, ты? — буднично сказала она в микрофон.
Мозг среагировал быстрее, чем успел все осмыслить — снова выключил дыхание. Это была не Таня.
— Слушай, я забыл, — он еще досмеивался в безопасной дали своего кабинета. — Может у меня быть к тебе личная просьба?
— И-и-и... — придушенно отозвалась Аля.
— Ага. Опять какие-то трудности?.. Я тебя попрошу завтра с утра, перед работой, зайти на почту и купить мне пять конвертов. Ладно? Я не успеваю. А деньги сразу отдам, как придешь. Договорились?
— Угу.
— Александра! — голос посуровел.
— А? — испугалась она.
— Если вздумаете отмечать, не пей там много. У тебя похмелье бывает? Вот завтра я тебя чтобы с похмелья не видел. Чтобы была свежая, как майская роза. Поняла, нет?
— А у вас похмелье бывает? — Аля решила хоть немножко обнаглеть, чтобы перестать дрожать.
— У меня все бывает, а тебе еще рановато, — просто ответил он. — И вообще, как ты с начальником разговариваешь, товарищ солдат?
— Больше не буду, Юрий Евгеньевич. Виновата. Простите засранку, — наглость давалась легче, чем мягкость, и Аля никак не могла слезть с этой интонации.
— Смотри — я тебе ведь и всыпать могу, — добродушно отозвался он и попрощался.
В дверях кухни, оказывается, уже пару минут стояла бабушка.
— Это кто там был? — полюбопытствовала она. — С кем это ты журчишь, как ручеек?
— Бабушка, знаешь... — Аля вдохновенно уставилась на нее и вдруг, перебивая себя, начала рассказывать об этом человеке — такими словами, от которых старая женщина смущенно затеребила край чистого ситцевого фартука. В далекой молодости она и сама говорила так — словно читала странные стихи в прозе, светлые и насквозь прозрачные, как кристалл. Все было знакомо, и свет в юных внучкиных глазах, и срывающийся от счастья голос, и легкое, поверхностное дыхание, и сдержанный огонь души — все это уже случалось с ней, с бабушкой, но кончилось тогда, много лет назад, очень плохо. И внучку, высокую, стоящую сейчас с распущенными русалочьими волосами вокруг детского лица, было жалко.
— И еще он просил купить завтра пять конвертов, — добавила Аля и потерянно замолчала, разведя руками.
— Да, конверты — это особенно важно, — бабушка кивнула. — Ты сейчас куда? Отмечать?
— Да, мы же собираемся... — внучка вспомнила о волосах, схватила с тумбочки расческу и повернулась к зеркалу. — Шашлыки будем делать, ребята уже костер в парке разводят. Не бойся — я с Женькой, — лицо ее вдруг омрачилось. — Женька почему-то против армии, прямо на дыбы встает, лишь бы я не ходила. Только поздно — меня уже призвали.
— Танюше привет, — бабушка вздохнула и занялась своими делами.
* * *
Прислушиваясь к шагам матери за тонкой бетонной стенкой, Таня открыла шкаф и вытянула за штанину старенькие джинсы "для костра", много раз залатанные на коленях и столько же раз снова прожженные до дыр случайными искрами, неизбежными во время частых посиделок с Алькой и пацанами. За окном еще не вечерело, чистый свет сквозь юную зелень окрашивал узкую комнатку в почти нереальные тона. По стеклу ползали неровные тени ветвей, еще одна узорчатая тень лежала на белом подоконнике рядом с собачкой-копилкой и цветочным горшком. Правая створка окна была распахнута настежь, остро пахло свежестью и близким озером.
На стене висело круглое зеркало, и Таня остановилась перед ним, с тревожным неудовольствием вглядываясь в свое отраженное лицо. Вроде все в порядке. Красивая, яркая девчонка — вьющиеся рыжие волосы, узкое, сплошь в веснушках лицо, пронзительные карие глаза, розовые губы, маленький вздернутый нос, резкие скулы. Могла бы стать фотомоделью, ведь предлагали же в прошлом году, причем не куда-нибудь, а в престижный глянцевый журнал, но мать устроила грандиозную истерику и сама позвонила главному редактору и отказалась за дочь. Для нее "фотомодель" и "проститутка" — синонимы, и никакие слова и увещевания тут не помогут.
Красивая. Мишка Вишневский, один из пацанов, явно сохнет, даже похудел, бедняга, но отец у него алкоголик, и этого достаточно, чтобы любые отношения с замечательным парнем стали невозможны. Слава Богу, мать не знает, что он до сих пор ходит на костер и сидит, отделенный от Тани завесой пламени, глядя с мечтательной тоской в ее невеселые глаза.
Да, если смотреть с этой колокольни, Альке, конечно, повезло. Оба ее родителя, живые и здоровые, давно сгинули в неизвестном направлении, и осталась у нее только бабушка — чудо-человек. Есть еще дядя, пилот на международной линии, вечно пропадающий по каким-то заграницам, но это не в счет, дядя ведь — не отец. Он приезжает раз или два в месяц, привозит племяннице ворох обновок, катает ее и бабушку на новенькой "Волге" и снова исчезает. Наверное, поэтому Алька растет, как трава, и вряд ли задумывается о своей внешности. Нет, ее, безусловно, в модели не приглашали. Она самая обыкновенная, разве что глаза удивительные, детские, широко распахнутые в добрый мир, где все хорошо и справедливо. Но — есть одно существенное "но". Счастливой Альке никто на свете не говорит о том, что она не красавица...
Джинсы были коротковаты, и Таня подвернула штанины еще короче, чтобы казалось, будто так и надо. Как всегда — стоит взглянуть в зеркало, и сразу портится настроение. На лбу прыщик. Глаза глупые. Дылда вымахала — это ж надо умудриться в двадцать два года из штанов вырасти!
Таня знала, что рост у нее скорее средний — сто шестьдесят пять сантиметров, и что проклятые джинсы были коротки с самого начала, но это ее не убеждало. Все равно дылда. И при этом страшная и безмозглая.
Она прекрасно знала, что означает словосочетание "комплекс неполноценности", и вполне догадывалась, откуда взялся этот комплекс. Еще одно Алькино счастье — у нее комплексов нет никаких. На восемь сантиметров выше, и хоть бы хны, шляется в мини-юбке, может захохотать на всю улицу, запеть песню у костра, повиснуть у своего Женьки на шее, болтая ногами или спросить на спор у незнакомого человека, где поблизости продают крокодилов...
— Таня! — в дверях комнаты, утомленно растирая виски, стояла мать. — Далеко ты собралась?
— Я?.. — девушка торопливо спряталась за раскрытую дверцу шкафа и натянула старенькую желтую футболку. Матери она стеснялась, словно та была соседкой или вообще мужчиной. Может быть, это происходило из-за ее всегдашнего осуждающего взгляда на дочкину грудь, слишком, по мнению сорокапятилетней женщины, развитую.
— Ну, я вроде с тобой разговариваю. У тебя какие-то дела?
Таня вышла из-за дверцы и на всякий случай улыбнулась, прикидывая, будет истерика или нет:
