Путь познания

И я хорошо исполнял доверенную мне отцом роль.

Вновь я очнулся уже в двенадцать. Таблетка подействовала, и мозг перестал искать дорогу наружу. Желудок тоже успокоился. Я чувствовал себя как нельзя лучше. Встал, потянулся, стянул через голову промокшую от пота футболку и вышел из комнаты. Мне хотелось немного побродить по дому, а еще неплохо бы выпить зеленого чая. Еще одна давняя привычка. Я пью только зеленый чай, как мама. Возможно, для парня вроде меня не пристало пить только зеленый чай, но я терпеть не могу кофе. Мои друзья частенько прикалываются надо мной, но мне все равно.

Но я так и не успел спуститься вниз. Открылась соседняя дверь, и в коридоре показалась Талита. Ей тридцать пять, но в коротенькой ночнушке выглядела она по-прежнему бесподобно. Честное слово. Красивое стройное тело, гладкая темная кожа, длинные распущенные волосы, правильные тонкие черты лица, прищуренные темные глаза. Я бы мог дать ей двадцать восемь, ну, в крайнем случае, тридцать.

— Доброе утро, Дэвид.

— Доброе утро, Талита.

— Чай? — спросила она с улыбкой.

— Именно сейчас планирую заняться этим. Ты будешь?

— Да. Как обычно.

— Хорошо, я принесу тебе в комнату.

— Спасибо.

Она направилась в ванную, а я на кухню. У нас большая кухня-студия с высоким потолком, бело-голубыми стенами, современной мебелью цвета металик и огромными окнами, выходящими во двор. В центре, на самом почетном месте, стоит кофеварка отца.

На холодильнике была надпись, сделанная ярко-красным маркером. Узнаю мамин размашистый почерк "Вернусь в понедельник вечером". Я только хмыкнул, занявшись приготовлением чая. Такие записки были вполне в мамином духе: "уезжаю, вернусь через неделю".

По кухне распространился потрясающий запас жасмина и лайма. Обычно я делаю себе еще несколько бутербродов, но не сейчас, ни к чему лишний раз тревожить желудок. Отпив чая, я взял в руки кружки и поднялся наверх. Талита еще не вернулась в комнату. Я аккуратно поставил чашку на прикроватную тумбочку и хотел уже выйти, но передумал. Вместо этого я присел на край кровати, наслаждаясь чаем.

— Какой запах, — улыбнулась вошедшая Талита, садясь на кровать рядом со мной.

Я протянул ей вторую чашку. Допив чай, облокотился о спинку кровати, вытянув ноги вперед. Талита почти полностью повторила мою позу. Какие бы отношения не связывали меня с отцом, с Талитой нам всегда удавалось найти общий язык. Мы частенько полулежали вот так на кровати, разговаривая. Особенно в последнее время, когда отца почти постоянно не было дома.

Мысли неуверенным потоком текли у меня в голове, перескакивая с одного на другое. Талита односложно отвечала. А затем я вдруг повернул голову и внимательно посмотрел на нее. Она лежала всего в десятке сантиметров от меня, в той же коротенькой атласной ночнушке, открывающей длинные ноги. Да и вырез открывал чересчур много темной кожи. Меня словно током ударило. Огромнейшее влечение удавкой захлестнуло меня, не давая ни одного шанса на сопротивление. Сейчас ничего больше не имело для меня значение. Ни то, что у нас с ней никогда не было никаких отношений, кроме легкого дружеского подначивания, ни восемнадцатилетняя разница в возрасте. Это было совсем неважно.

Мозг и тело действовали отдельно. К несчастью, у мозга нет рук или ног. Я перекатился влево, прижав ее к матрасу собственным телом. Было совершенно понятно, что это не очередная игра. Сердце оглушительно билось в моей груди. Я ожидал увидеть в глазах Талиты удивление, испуг, отрицание, но вместо этого увидел то же, что и она читала в моих глазах. Для меня это было совершенно неожиданно, потрясающе, в прямом смысле этого слова, но она тоже хотела меня.

Мне частенько приходилось замечать такие взгляды на себе. Но совсем одно дело глупые однолетки, фанатки, а тут Талита. Не давая ей опомниться, а себе передумать, я наклонился и поцеловал ее в шею. Она обхватила меня руками за спину, притянув к себе. Время словно перестало существовать, будто бы мы были потерпевшими крушение, нечаянно разбившие свои единственные часы. Как знать, сколько времени прошло, если у тебя нечем его измерить? Три минуты? Пять? Сорок? День делится только на четыре отрезка: утро, день, вечер и ночь, а остальное — лишь самообман. Время делится на две части: когда тебе хорошо и когда плохо.

Я уже чувствовал себя более уверено, начиная понимать, что и, главное, зачем делаю. Мои губы легко двигались по ее теплой коже, затем почувствовал ее руки на своем теле...

В дверь кто-то позвонил. Я едва не подпрыгнул на метр. Мы ошарашено смотрели друг на друга, плохо соображая, что только что произошло. Она не двигалась, лежа подо мной. Мой мозг медленно оттаивал, я поднялся на руках и встал, Талита рывком села в кровати.

— Дверь, — напомнила она непривычным, немного хрипловатым голосом.

Я кивнул, не доверяя своему.

— Ничего не было, — сказала она неуверенно, пытаясь убедить толи меня, толи себя.

Я почувствовал себя, как ребенок, которому сказали, что из-за плохого поведения его лишат рождественского подарка. Родители частенько запугивают, но никогда не говорят этого всерьез. Она тоже это поняла. На моем лице промелькнула быстрая улыбка.

— Дверь, — теперь уже я напомнил себе и вышел из комнаты.

Странно, но больше никто не звонил. Словно его единственной целью было оторвать меня от Талиты. Впрочем, я давно перестал чему-либо удивляться в своей жизни.

Я выглянул в глазок, но с другой стороны никого не было. Тогда я отворил дверь, пустив в дом холодный воздух и сильный порыв ветра, от которого заколыхались занавески. Я стоял на пороге в одних брюках, и мне сразу же стало холодно. Никого. Я посмотрел сначала вправо, влево и только потом догадался опустить голову вниз. Перед порогом лежал небольшой сверток, завернутый в красную подарочную бумагу. Я взял сверток в руки и закрыл за собой дверь. Посылка была почти невесомой. Помедлив несколько секунд, я взял на кухне нож и вскрыл пакет. Там лежал круглый амулет размером с половину моей ладони. Каменный. В центре его пересекал зигзаг-молния. Я почувствовал, как зашевелились волосы у меня на голове. Знакомый символ. Не символ даже, а предупреждение. Кроме амулета в свертке еще оказалась записка. Несколько слов, набросанных на клочке бумаги.

Как тебе новые возможности? Осваиваешься? Может, пора преступить к взрослым играм?

Я знал от кого это послание. Они нашли меня. Иначе и быть не могло. Подчинившись какому-то странному желанию, я подошел к окну и выглянул, словно надеясь кого-то увидеть. Но возле дома и его окрестностей не было заметно ни одной живой души. Задвинул шторы, пугливо отступив вглубь дома. Рука сильно сжимала каменный амулет. В памяти всплыли сказанные кем-то случайные слова: "Теперь ты один из нас. Думаешь, тебе удастся смыться?".

Немыслимо. Невозможно. Совершенно нелогично. Бредово, наконец.

"И, тем не менее, правда" — ответил внутренний голос. - 3

ИстинаЛетящая стрелаСверкала опереньем...Чья грудь ее ждала?Кто ведал направленье?Чья легкая рукаее сквозь облакамогла направить к цели?Что стрелок шепнуть успел,когда он взял прицел,и тетива запела?Ты над отчаяньем взлетишь, звеня,Стрелой разгонишь сумрак, Истина.Переступаю твой порог в краю теней,Но ты сильнее смерти и судьбы сильней!

Забыв свой дом и род,Забыв про свой покой,Я слышал голос твойЗа каменной грядой,Здесь, заброшенный в снега,для каждого — слуга,путем, что был неведом,Я шел к тебе одной,Чтобы узнать о том,Каким горят огнемГлаза Идущих Следом!Загадки птичьих стайМне отданы в наследство.Но главная из тайн -Секрет людского сердца.В нем стучит слепая Смерть,ее не одолеть,и с ней не примириться,Но, в один слепящий миглишь тот его постиг,кто перед ним склонился!В пыли сияет золотая взвесь,Горят закатом корабли небес,Горят во мраке грани проклятых камней,Но есть огонь, что светит ярче и сильней.Не закрывай дверей, бери меня,Пока тебя я знаю, Истина!Исполнив замысел, не зная о цене,Благодарю за то, что ты открылась мне![]

Наше выступление только что закончилось. Я вытер рукой пот со лба, Кет ухмыльнулся мне, опрокидывая початую бутылку виски. Никогда не мог понять, как он может хлестать это пойло, да еще и в таком количестве. Парень, носивший женское имя Кет, и бывший по совместительству моим другом и членом моей группы, яростно зарычал, подошел к краю сцены и прыгнул. Толпа отозвалась радостным криком, подхватив его и тем спасши от падения с трехметровой высоты. Концерт окончен, теперь можно позволить себе все, что угодно, говорил всегда Кет, и я не мог не согласиться с ним. Ударник, Бред, и наш вокалист Гай, только обменялись понимающими взглядами, а я уже подошел к краю сцены, отдав Гейлу гитару.

Улыбка до ушей, затуманенный от выпитого до начала концерта алкоголя взгляд, стремительный прыжок, и я уже в воздухе. Только мы с Кетом позволяем себе нечто подобное. Пока толпа не вынесла меня снова на сцену, можно притвориться, что я лечу. Это так классно, зависнуть в воздухе, будто бы паришь где-то высоко в небе, а не здесь.

Но вот мы снова впятером стоим на сцене.

— Еще! Еще! Еще! — вопит толпа.

Как можно отказать? В моих руках вновь оказывается гитара, Гай подходит к стойке и снимает микрофон, Бред садится за любимую установку, в руках у Кета вторая электрогитара, а Гейл занимает место за клавишными. Я уже заранее знаю, что сейчас будет за песня, еще до того, как пальцы Гейла касаются клавиш синтезатора. Мы всегда заканчиваем именно этой песней. "Ода мечте" — наша визитная карточка.

Барабанная дробь и несколько аккордов на гитаре прерывают легкие, спокойные звуки синтезатора. Мы здесь все-таки рок играем, а не классику. Всем старичкам и людям с неустойчивой психикой, просьба покинуть помещение. Гай вступает. У него очень мощный голос, хотя иногда вдруг становится хриплым. Я неслышно напеваю про себя. Не хочу хвастаться, но эту песню написал я. И слова, и музыку. "Ода" — мое главное достижение как автора песен, да и как музыканта тоже.

Вот Гай замолкает, будто бы в самый неподходящий момент. Пора мне вступать. Мое соло. Кульминационный момент в песне. Я делаю шаг вперед, оказываясь в центре ослепляющего прожектора. Ничего не видно, но мне не привыкать. Играть я могу и вслепую, а слушателям сейчас не важно, смотрю я на них, или нет. Важно то, как я играю. В самом конце включаются и остальные. Гай последний раз повторяет припев, и зал поет вместе с нами.

А затем зал кричит:

— "Faint"! "Faint"! "Faint"!

Бешеный адреналин переполняет меня, и я начинаю носиться по сцене, как сумасшедший.

— "Faint"! "Faint"! "Faint"!

Песня заканчивается, и отовсюду слышаться аплодисменты. Многие продолжают выкрикивать название нашей группы. И это нравится мне. Позволяет почувствовать, что людям действительно нравится то, что мы делаем.

— Я не слышу вас, люди! — кричит Кет, подзадоривая публику.

— "Faint"! "Faint"! "Faint"! -мне начинает казаться, что у меня сейчас лопнут барабанные перепонки.

Гай кладет руку мне на плечо:

— Угомони его, хватит уже.

От Гая сильно пахнет алкоголем, сигаретами и, пожалуй, еще травкой.

— Ты слышишь меня, Дэйв?

— Хорошо.

Я подхожу к Кету и, забросив здоровяка себе на спину, с трудом утаскиваю со сцены. Фанаты снова кричат. Когда я проделал это в первый раз, мне казалось, что у меня просто сломается позвоночник, но ничего плохого не произошло. Пусть с виду я скорее жилистый, чем накаченный, но все-таки не слабее восьмидесятикилограммового Кета.

— Сегодня все прошло отлично, — Кет с тихим хлопком открыл очередную бутылку, уж не знаю, какую по счету.

Бред окинул его изучающим взглядом:

— Если ты опять наберешься, как в прошлый раз, я не буду тебя подвозить домой. Чувак, я до сих пор не могу проветрить свою тачку.

— Что ж, тогда меня подвезет Дэйв.

— Ага. Если, конечно, сам будет в состоянии вести машину, — усмехнулся Гай, смотря на меня своими странными зеленовато-карими глазами. Иногда они вспыхивали у него и горели в темноте, как у кота, а на свете наоборот вдруг становились бесцветными.

— Да ладно тебе. Сегодня пятница. Можно и немного поразвлечься, — заявил Кет, отпивая.

Он пришел в нашу группу последним, через год после Гая. А вначале в состав входили только я, Бред и Гейл. Даже не могу вспомнить, кому из нас пришла в голову замечательная идея создать группу, но мы исправно репетировали несколько раз в неделю часов в шесть. Это время соседи Бреда (а мы репетировали именно в его гараже) называли "часом икс" и старались убраться подальше от дома, или же забаррикадироваться, закрыть все окна, двери, наглухо задернуть шторы и затаится в подвале, как при бомбардировке. Все их попытки были тщетны, так как уже тогда мы обладали огромной любовью к тяжелой музыке и офигенным усилителем. За целый год мы всего несколько раз выступили в местном клубе, но так и не стали популярными. Все изменилось, когда однажды к нам пришел высокий тощий парень с длинными, до плеч, спутанными волосами и представился Гаем. Всего за месяц мы возглавили местную десятку групп среди новичков и впервые узнали, что такое слава. Можно с уверенностью сказать, что Гай — самый странный из нас, но при этом именно он — наш козырь в рукаве, гарант нашего успеха.

Что касается Кета, то этим парнем мы обзавелись совершенно случайно. Мы выступали в одном из местных баров, когда он пьяный в стельку ввалился внутрь и, сыпля нецензурной бранью, заявил, что мы совершенно не умеем играть. "Вы называете это металлом? Да это просто песенки для детишек и пенсионеров!". Мы с Бредом собрались тут же выкинуть его из клуба, но он каким-то образом сумел подняться на сцену и схватил запасную электрогитару. В следующую секунду ему удалось выжать из нее такой звук, что поневоле нам пришлось остановиться. Никогда не видел вживую никого, кто бы настолько классно играл.

— Как тебя зовут, приятель? — лениво спросил Гай, отложив микрофон.

— Кет.

— Отлично, Кет. Хочешь играть с нами?

Позже мы узнали, что на самом деле его зовут Кевин. Что же касается прозвища, Кет, то оно было дано ему членом судейского комитета на концерте в средней школе, который заявил: "Бог мой, такое ощущение, будто кто-то режет кошку. Парень, брось гитару и больше ни на метр не подходи к ней". Как видите, даже крутые дяди в темных очках и костюмах за три штуки баксов могут ошибаться.

— Слышишь, Дэйв, Кейт здесь, — послышался негромкий голос из-за кулис.

К нам вошла Лив — подружка Кета. Именно подружка, а не девушка, так как, по-моему, даже он сам не знает, какая она по счету за этот месяц. Лив — симпатичная мулатка с короткой стрижкой и большими темными глазами. Но, как по мне, сейчас на ней чересчур длинное платье.

— Уже пришла? — поинтересовался я.

— Ну да. А ты что, не ждал? — Лив игриво вскинула бровь, хотя смотрела не на меня, а на Кета. Тот ответил ей хмурым взглядом, и она несколько сникла. Им предстоял серьезный разговор, после которого Кет, возможно, вновь станет свободным.