Zirex- 3

Первоначально названия "верхний", "средний" и "нижний" имело исключительно географическое значение, теперь же невооруженным глазом видно, где кончается один и начинается другой. Все крутые шишки живут исключительно в верхнем городе. Большинство людей живет в среднем. Здесь же, в нижнем, живут те, кому больше некуда идти. Наверное, не может быть ничего страшнее этого: когда тебе некуда идти, когда ты никому не нужен, и когда всем совершенно все равно, жив ли ты еще.

Редко встречающиеся здесь люди даже не озабочены тем, где взять денег. Их интересует только одно: как выжить. И ради выживания они готовы на все.

На ступеньках одного из городских зданий сидит бомж. Он одет только в какие-то обноски, на голове черная лыжная шапка, вся покрытая дырками и в нескольких местах прожженная сигаретой, и несет от него так, будто он моется только под дождем. Возможно, так и есть. Я стараюсь пройти мимо него как можно быстрее, чтобы не зажать руками нос. Бомж усмехается и нагло палится на меня. Мне хочется тут же ударить его, но не охота марать руки, да и времени совсем нет.

Господи, ну раз ты дал мне эти заметные белые волосы, голубые глаза и неестественно бледную кожу, почему ты не мог дать мне какую-нибудь супер силу? Ну так нет же. Я практически обычный человек, не считая повышенной скорости регенерации. К тому же я немного сильнее, чем среднестатистическая семнадцатилетняя девчонка моей комплекции, и могу двигаться быстрее большинства мутантов, но это уже не моя заслуга, а множества изматывающих тренировок.

И больше ничего. Я владею навыками рукопашного боя, стрельбой как минимум из семи разных видов оружия, но этого явно недостаточно. Как только на моем пути появляется мутант, решительно настроенный меня убить, мне остается только уносить ноги. Лишнее тому доказательство, как всего один мутант скрутил меня, да еще и используя свои руки-ветки (в прямом смысле). Хотя дайте мне несколько хороших автоматов, и этому самому мутанту самому придется спасаться бегством.

— Ненавижу блондинок, — твердила я про себя, опустив шапку так низко, что она почти закрывала глаза.

Хотите верьте, хотите нет, но еще полгода назад я была жгучей брюнеткой. А еще несколько месяцев до — самой крутой девчонкой среди моих ровесников.

Времена меняются.

Теперь я некс. Год назад это звучало круто.

Нексы — дети первых мутантов и рождались они уже с суперсилами, но ими запрещалось пользоваться, пока тебе не исполнялось шестнадцать. И для подстраховки в каждого новорожденного некса водилась специальная сыроватка, блокирующая сверхспособности. Вскоре после шестнадцатилетия нексы становились полноправными мутантами. Не все, и я тому подтверждение. Когда тебе семнадцать, быть нексом значит быть неудачником.

Клуб анонимных неудачников, меня зовут Риа Блейк, и я вполне могу стать вашим предводителем.

Я, наконец, нашла то, что искала. Когда-то это разрушенное здание с облупленной штукатуркой было кинотеатром. Здесь до сих пор можно различить куски разорванных афиш. Судя по дате, последний фильм здесь показывали еще в 2030-тые, хотя на дворе 2055. Кинотеатр уже больше двадцати лет стоит заброшенный, и, что самое удивительное, из него до сих пор не сделали ночлежку. Бродяги стараются обходить это здание стороной, и даже наркоманы тусуются где-то в другом месте. Все-таки любовь к телевизору невозможно искоренить.

Мне ничего не стоит вскарабкаться вверх по пожарной лестнице, перевязав потуже ремни рюкзака. Здесь нужно обойти кинотеатр и свернуть влево. Перепрыгивая с одной крыши на другую, вскоре я уже добралась до нужного мне дома. Идти по крышам гораздо быстрее, чем по земле, так как вход уже давно перекрыт огромным бетонным забором, построенным неизвестно зачем и непонятно когда. Иногда мне кажется, что точно так и был построен весь этот город: неизвестно зачем и непонятно когда.

Снова спуститься вниз проще всего по дереву, что я и делаю, на несколько секунд повисая вниз головой. Здание, во двор которого я сейчас так бесцеремонно пробралась, ни что иное, как детский приют. Официально это называется пришкольный интернат. Дети, которые живут здесь, вовсе не сироты, но их родители вынуждены постоянно работать, и заботиться о них попросту некому. Поэтому они живут здесь и питаются за счет государства. Государство вовсе не богато, если у него нет для этих детей ничего лучше старой скрипучей кровати для ночлега и каши с хлебом на обед.

Удивительно, но пробраться сюда днем куда легче, чем ночью. Сейчас интернат пустует: дети со своими воспитателями или гуляют на улице или заняты в одном из классов в другом здании. Я могу приходить сюда и быть здесь, сколько мне вздумается. Но я не стала бы даже проходить мимо этого места, если бы не Джеймс.

Мы познакомились с ним совершенно случайно. Это произошло на одной из улиц среднего. Я как обычно шла, с трудом проталкиваясь сквозь толпу народа, чтобы успеть выполнить одно из дурацких поручений Проводников. Более того я опаздывала. Нужно было проследить за одним человеком, не мутантом даже, который нелегально находился в Новом. Понятия не имею, почему Проводники занимаются такой ерундой, но за эти несколько долгих месяцев меня научили делать, а не задавать вопросы. И вот свернув в один из переулков, я нечаянно наткнулась на худого бледного ребенка, мальчика лет восьми. В Новом полно таких детей как он: несчастного, худого, в поношенной одежде и с грязным лицом. Скорее всего, я бы просто прошла мимо, не обратив на него никакого внимания, но мальчик вдруг выскочил на дорогу прямо перед машиной. Водитель тут же нажал на педаль тормоза, но недостаточно быстро. Я вмешалась. Даже не знаю, почему. Мне случалось убивать. Случалось видеть смерть, сотни смертей. Особенно в этом зловонном месте. Но мне не хотелось вешать на себя тяжесть очередной смерти, если я могла ее избежать.

Уже позже я узнала, зачем мальчик сделал это. Не потому, что его не понимали или не любили. Не потому, что он был слабым. А только от того, что он не мог сам себя прокормить. Когда я спросила, откуда он, Джеймс ответил, что он — воспитанник одного из детских пришкольных интернатов. Неужели для ребенка из приюта не нашлось какой-то еды? Государством еда выделялась, хоть и второсортная, зачастую просроченная и совершенно несъедобная. Но воспитанников было много, а еды только ограниченное количество. На всех не хватало. А дальше происходило как в дикой природе: выживает сильнейший. Старшие дети еще могли питаться более-менее нормально, выманивая или попросту отбирая еду у младших, но у таких, как Джейми, не было шансов. Когда я встретила его, он находился в такой стадии истощения, что практически не мог стоять на ногах. Несколько дней я выхаживала его в одном из заброшенных помещений с помощью мною же купленных лекарств и принесенной еды. Через четыре дня я упросила его вернуться обратно в интернат. Этому было несколько причин: во-первых, я не могла взять его с собой; во-вторых, так он находился под присмотром (хотя бы время от времени); а в-третьих, едой, которую я приносила ему, он делился с другими новичками. То есть я практически делаю доброе дело.

Совсем другое дело, что оно меркнет по сравнению с другими, не такими добрыми, которые я совершаю каждый день.

Джейми, не скрываясь, выходит из своего дневного укрытия и бежит ко мне. Сейчас его лицо не настолько бледно, глаза сияют, видя меня, но в моей памяти слишком свежи воспоминания о том, каким он был в первый день нашей встречи: лицо скелета, а не ребенка, потухшие черные глаза и выражение потерянности и знания, что ты никому не нужен. Я размыкаю руки, принимая его в свои объятия. Он достаточно высокий для своего возраста, но из-за излишней худобы кажется нездоровым. Как жаль, что я не могу забрать его из этого трижды проклятого места.

Краем глаза я замечаю, как в окне второго этажа колышется занавеска, но меня это нисколько не пугает. Воспитатели и так знают, что я здесь. Знают также, откуда у детей появляется еда. Они предпочитают закрывать на это глаза, но и не препятствуют мне делать то, чего бояться сделать сами.

Я презираю их за равнодушие или же за страх. Презираю таких, как они.

К несчастью, я могу приходить сюда всего дважды в неделю и всего на двадцать минут — у меня не так много свободного времени. На самом деле Дэйвон сделал все, чтобы у меня его практически не было. У мальчика в руках второй рюкзак, абсолютно идентичный первому, только пустой, и мы меняемся. Мой рюкзак заполнен едой всего наполовину. И мне стыдно из-за того, что я не смогла принести больше. Но когда я отдаю Джейми рюкзак, то вижу на его лице выражение, которое говорит мне совершенно ясно: я ему дороже любой еды.

Я отстраняюсь от него и отхожу на несколько шагов назад, пристально рассматривая. Как я уже говорила, он высокий. У него короткие темные волосы и огромные черные глаза. Действительно черные, не темно-карие и не темно-синие, а черные, как обсидиан, и я всячески замираю, когда смотрю в них. Это жутко: взрослые глаза на детском лице.

— Тебя давно не было, — говорит он, не сводя с меня своих черных глаз. Затем задает следующий вопрос. — Когда ты придешь снова?

Он знает наши правила: никаких имен, никаких точных дат или цифр, и намеренно нарушает их.

В ответ я только качаю головой:

— Малыш, я делаю все, что могу. Мне жаль, что теперь мы стали видеться реже.

На его лице появляется обида, губы плотно сжаты. Опускаюсь перед ним на колени, теперь он смотрит на меня сверху вниз.

— Ты обещала.

— Я очень стараюсь, клянусь.

— Но этого недостаточно, — его голос звучит серьезно. И это не вопрос. — Могу ли я что-нибудь сделать?

Мои губы улыбаются, хотя в груди нарастает тяжесть. И мне совсем не смешно. Нужно как-то отвлечь его.

— Ты выучил приемы, которые я показывала тебе?

Пока это все, что я могу ему дать — умение защищаться. Сорок минут в неделю, иногда час. Этого не достаточно даже для самых паршивых тренировок. Но я показываю ему, а он очень старается не подвести меня. И я замечаю некоторые успехи. Когда-то я уже была тренером для детей примерно его возраста. Это было еще в Аренсе. Но эти дети были мутантами, а не людьми, и мне совсем не нравилось делать это. Теперь я понимаю почему. Для юных нексов тренировки были обязанностью, возможностью стать круче, популярнее. А для детей, вроде Джеймса, это возможность выжить.

Эти жалкие двадцать минут, что у нас есть, я посвящаю тренировкам. Они пролетают слишком быстро, и вот мне уже пора уходить. Джеймс не кричит и не плачет. Он просто стоит и опустошенным взглядом смотрит на меня. Я предпочла бы этому взгляду телесную боль. Много телесной боли. Но все-таки я должна идти. Уже почти три месяца я прихожу сюда, и каждый раз мне приходится давить в себе слезы.

Только спрыгнув с пожарной лестницы на землю, я вспоминаю о времени. Быстрый взгляд на часы, и я понимаю, что мне в жизни не успеть. Черт возьми. Если Дэйвон узнает о моей благотворительности, если остальные узнают, у меня больше вообще не будет свободного времени, или я лишусь допуска в город. Что тогда будет с Джеймсом? С остальными детьми?

Я должна успеть. У меня всего чуть больше двадцати минут, а идти отсюда до штаба не меньше часа. Придется бежать. Это не было бы так трудно, если бы огромное количество людей на улицах и не запрет бегать в общественных местах. Бегать можно только в специальных парках или в тренажерном зале. Ну или дома за закрытыми дверьми. Но никак ни на улице. Но мне плевать на это. Сердце оглушительно стучит в висках, неправильный шаг сбивает дыхание, и уже через пять минут я начинаю задыхаться. Кроме этого то и дело врезаюсь в кого-то из прохожих, обойти всех просто невозможно. Если меня сейчас заметит хотя бы один полицейский, я пропала. Меня губит страх, а не усталость.

Штаб Проводников находится на самой окраине Нового, в одном из промышленных районов, который даже городом не считается. Людей здесь почти нет, официально. Днем здесь действительно пустынно, если не знаешь, где искать. Но ночью постоянно бродит всякий сброд: воры, бандиты, наркоманы, пьяницы, торговцы наркотиками и оружием, информаторы и...беглые мутанты. По сравнению с этим местом нижний — просто райский уголок.

Остается добежать до конца улицы, свернуть в переулок и постучать в дверь, выходящую прямо на один из пригородных парков. Солнце уже почти село. Пулей влетаю в переулок и начинаю громко стучать в дверь. Минута времени. Я барабаню так сильно, что в двери остается легкая вмятина, но мне никто не открывает. Ублюдки, наверняка хотят меня подставить. В бессильной ярости сползаю по стене вниз в нескольких шагах от зеленой железной двери. А ведь Дэйвон предупреждал, еще одно опоздание, и тогда я точно под арестом.

Внезапно мимо меня проскальзывает еще одна фигура. Рефлекторно смотрю в его сторону и тут же отвожу взгляд. Адам тоже опоздал, но в отличие от меня дышит спокойно и даже не запыхался, словно только что вышел из этой самой двери подышать свежим воздухом.

Мы с Адамом оказались в похожей ситуации. Вместе покинули Город-4 и вошли в банду. А до этого он был капитаном моей команды и главным стражем. По идее, мы должны держаться вместе и поддерживать близкие отношения. Вот только он искренне считает, что Проводники вынудили его уйти с ними, а я ушла по собственному желанию. В каком-то смысле так и было. Дэйвон обещал мне кое-что, если я уйду с ним добровольно. Это что-то стоило мне не только потерянного доверия Адама, но и ненависти всех мутантов. Теперь я считаюсь предательницей, изгнанницей, Проводницей.

И все же я готова пожертвовать всем, что у меня было, как и четыре месяца назад, и при этом считаю это выгодной сделкой. Если, конечно, Дэйвон сдержит свое слово.

Адам не избегает меня, но каждый раз, когда мы встречаемся, случайно или по работе, ведет себя со мной холодно и отстраненно. Как и с остальными Проводниками. Мне было бы гораздо легче, если бы я могла довериться хотя бы одному человеку, но вся моя жизнь учит меня иному — нужно надеяться только на себя. И я пытаюсь, правда.

Он проходит всего в каких-то нескольких сантиметрах от меня, почти задевая плечом. Это должно насторожить меня. Он опасен. Если бы у меня в голове осталось хоть немного мозгов, я бы насторожилась, но ведь это Адам. Я до сих пор замираю, как идиотка, стоит мне только взглянуть на него. Ненавижу себя за это.

Любовь это слабость.

Любовь это болезнь.

Любовь это полное отсутствие сосредоточенности и возможности концентрации на чем-то, кроме объекта обожания. По крайней мере, когда этот объект находится так близко...Особенно, когда он находится так близко. Это сладкий яд, который медленно разъедает тебя изнутри, и самое страшное, что ты сознательно и даже с радостью каждый раз принимаешь его. Единственный способ унять боль и хоть на какое-то время обмануть пустоту внутри тебя — принять новую дозу любви: взгляд, прикосновение, поцелуй. Это как наркотик. Тебе постоянно нужна новая доза. И с каждым днем она становится не только все нужнее, но и все дороже. Стоит перестать быть самодостаточным человеком и пустить кого-то в свое сердце, избавиться от этой зависимости будет очень трудно. Единственный способ — вырвать любовь из своего сердца. Причем так быстро и так резко, как это вообще возможно.