Черный завет

-Когда-то лесных Кошек было много, больше чем сейчас в лесу обычных, — мать не стала тогда утешать ее. Просто положила ей руку на голову и сдержала легкий вздох. То ли разочарования, то ли сожаления о давно ушедших временах. — Лесной Дед заботился о нас. Не давал нас в обиду. Весь лес принадлежал нам... да и не только лес. Вот это "не только лес" и погубило Деда. Захотел старик многого, и получил... как положено. Отняли и то, что имел. Вот и бродит теперь в потерянном лесу неприкаянной тенью... Век Кошки недолог, тебе бы радоваться, что родилась человеком, а ты... Если встретишь когда Деда, после... без меня. Привет передай от последней Кошки. Он знает меня... Рогнеда — имя мое.

С каждым разом превращения туда-обратно давались матери с большим трудом. И болью. Она стала прятаться в те мгновенья, когда природа брала свое. И не пыталась Доната подсмотреть специально, только получилось однажды случайно. Всеми силами сдерживая болезненный вой, мать каталась по земле, а кошачий хребет в человеческом теле разрывал ее пополам. Трещали кости, лопались кровеносные сосуды, но не получалось из скулящего от ужаса существа ни Кошки, ни женщины.

Прячась в густой листве, зажимая себе руками рот, Доната чувствовала: нельзя матери мешать беспомощным сочувствием, нужно дождаться конца. Любого конца. И она дождалась. Мать в последний раз выгнулась дугой. Волны судорог — от самой мощной до еле заметного содрогания оставили, наконец, измученное тело в покое. Только тогда Доната решилась и медленно подошла к матери. Огромные желтые глаза еще затуманенные болью смотрели в небо. Губы дрожали, а изо рта выглядывали сформировавшиеся клыки.

-Все, — прохрипела мать и протянула Донате руку. Под изогнутыми когтями выступила кровь. — Кончилось мое время...

Вот и сейчас изогнутые когти мало походили на человеческие. Желтые глаза ловили отсвет Гелиона и в полутемной избе то и дело вспыхивали яркие огни.

-Поторапливайся, — мать бросила Донате заплечный мешок. — Быстрее пойдем, даст Свет, спасемся.

И сама торопливо набивала свой мешок: одежда, соль, лечебные травы, нож, крупа, огниво... Дорога долгая, а все равно — всю избу со скарбом с собой не унесешь.

-Столько лет, столько лет держалась, — мать не могла опомниться оттого, что случилось утром. — Не знаю, что на меня нашло. Словно демон какой на ухо нашептал. Смотрю, молоденький такой мальчик, беззащитный, а я с тех пор как ты у меня появилась, на людей... Демон, тьфу, будь проклят...

Доната долго не могла взять в толк, зачем им нужно непременно бежать? Зачем перед долгой осенью бросать такую милую, такую родную избушку? Люди? Что могут сделать люди? Они мирно жили там себе, в деревне, а они тут себе, в лесу. И никто никому не мешал.

-Не знаешь ты людей, дочка, — мать ощерила белые клыки. — Добрые они до поры, пока их не трогаешь. А теперь жди: пойдут охотники с облавой, да с собаками. Поймают, церемониться не будут. Им без разницы: Кошки, демоны. Одинаково сожгут на костре. И меня... И тебя заодно. От греха подальше. Тем более, что виновата я... Столько лет, столько...

Мать коротко взвыла и тут же взяла себя в руки.

Уже на ходу, приспосабливаясь к новым ощущениям — мать заставила ее одеться, и кожаные штаны, в отличие от льняной рубахи неприятно сковывали движения — Доната слышала, как мать бормочет себе под нос: "молоденький совсем мальчик... все проще... убить бы его, глядишь, когда еще нашли бы... не нашли бы... стара стала, стара".

Поначалу двигались скоро. Доната легко перебиралась через поваленные бурей деревья, помогая матери преодолевать очередное препятствие. Та злилась, но помощь принимала. Идти ей было тяжело. Только сейчас Доната обратила внимание на то, как внезапно постарела мать. Как выжелтилась сухая кожа, как заметна стала сеть глубоких морщин, что заботливо окружила огромные глаза, не оставив без внимания даже крохотный участок кожи. Время от времени мать открывала рот, кончиком языка ловя порывы прохладного освежающего ветра.

Лес постепенно менялся. Огромные ели с густым подлеском уступили место березам да кленам. Трава стала ниже, и вполне угадывалась земля в зарослях невысоких, покрытых крупными ягодами, кустов багрянника. Гелион следовал за ними по пятам, расцвечивая яркими красками сочные стебли травы, молодые, пробивающиеся к свету деревца. Деревья то и дело расступались, и Доната, не скрывая удовольствия, пересекала уютные поляны, где густым ковром стелились низкорослые кусты Кукушкиных слезок.

Все происходящее, несмотря на усиливающуюся тревогу матери казалось сном, который не портила даже парочка лесных шакалов, следовавших попятам. Ближе к ночи они обнаглели и матери пришлось угрожающе рыкнуть, чтобы заставить их отступить, трусливо поджав хвосты.

-Это отпугнет их, ненадолго, — мать задыхалась от быстрой ходьбы.

Она остановилась и затравленно огляделась по сторонам, словно ожидая того, что оставленная за много верст избушка вдруг чудесным образом окажется рядом. Но вокруг был тонкоствольный лес, настороженно прислушивающийся к ее словам.

-Нам бы до реки дойти, — снова заговорила мать, — что течет с гор. Там места безлюдные. Может, удастся спрятаться. Конечно, они выйдут на охоту с собаками. Да если бы только с собаками... Они наверняка обратятся к знахарке. Та пустит по нашему следу Лесника. Вот от кого не спрячешься... Не скроешься... Нам бы до реки дойти...

Доната не хотела лишний раз утруждать мать. Ее затрудненное, хриплое дыхание заставляло сердце сжиматься от жалости. Но все-таки не удержалась от вопроса.

-Кто такой Лесник, мама?

-Лесной дух, — мать опять огляделась по сторонам. — Не приведи Свет увидеть, не к ночи будет помянут... Нам бы до реки дойти...

-А... он?

-Там он не властен. Там с давних времен руины старинного города. Говорят, когда-то там жили колдуны... Да мне и говорить не надо, я сама знаю. Там столько всего намешано, не достанет нас там Лесник, не к ночи будет помянут... Нам бы до реки дойти...

Мать снова заговорила о том же, повторяя свои слова. И до Донаты с опозданием дошло, что мать смертельно устала и использует свой монолог как передышку. Но скоро у нее не осталось сил и на то, чтобы произносить слова. Губы ее шевелились, лихорадочно блестевшие глаза перебегали с лица Донаты на поваленное дерево, перегородившее поляну и обратно.

-Мама, — тихо сказала Доната. Ей вдруг остро, до слез стало жалко мать. Горе сломило ее, высосало те жизненные соки, что позволяли матери выглядеть нестарой еще женщиной. — Мы должны отдохнуть. Скоро ночь. Я разведу огонь...

-Нет, — на последнем дыхании шепнула мать и тяжело опустилась в траву. — Нельзя. Воды. Я чую.

Она махнула рукой в сторону густого подлеска.

Ночь опустилась сразу. От роскошной поляны, от молодых деревьев, от цветов, что покрывали низкорослые кусты осталось лишь воспоминание. Спустя некоторое время на небосклоне засияли первые звезды и появилась благодушная Селия.

Вместе со звездами появились шакалы. Пока еще осторожный старческий кашель не пугал. Сколько их стало, Доната не смогла бы с уверенностью сказать: мать запретила разводить огонь.

-С шакалами я как-нибудь справлюсь. Если что — вон палка подходящая, бери ее, и бей по хребту со всей силы, как учила, — мать отпила из глиняной фляги воды, достала из котомки кусок хлеба, который пекла из размолотых в муку зерен дикой кукурузы. Она заметно бодрилась, но именно эта показная бодрость заставила Донату утвердиться в мысли, насколько матери тяжело и долгожданный отдых не принес ее покоя. — Ты забыла дочка, я отлично вижу в темноте.

Доната в темноте мало что видела, но улыбку матери скорее почувствовала.

-Мама, — она хотела спросить о руинах старинного города колдунов, но не договорила.

За ближайшим деревом надсадно тявкнул шакал. Почуяв опасность, мать напряглась. Доната уловила движение: мать ночной тенью метнулась туда, к поваленному дереву. Ветер прошелся по поляне, протяжно заскрипели деревья. Отчаянный вой острым ножом вспорол тишину.

Как будто того и ждала: любопытная Селия поднялась над лесом. В тот же момент Доната услышала за спиной шорох. Она вскочила, сжимая в руках толстую сучковатую палку. И это спасло ей жизнь. Буквально в нескольких шагах перед собой она увидела два блеснувших в темноте глаза и тяжело, с замахом ударила палкой. Прямо по горящим глазам. Ненависть придала ей сил. Удар получился именно таким, на какой она рассчитывала. С противным хрустом, от которого у Донаты мороз прошел по коже, треснула лобная кость. Жалобный визг, сменившийся предсмертным хрипом, заглушил иные звуки.

Не зная, с какой стороны ожидать нападения, Доната озиралась по сторонам. В просветах между деревьями виднелось звездное небо. Кажется, наверное, но две звезды определенно больше других. Больше и ярче. И надвигаются так стремительно...

Точно. И уже занося руку для удара поняла, с этим зверем справиться будет сложнее. Так и получилось. Шакал на лету схватился зубами за конец палки, будто собака, приученная к игре. На счастье Донаты палка оказалась ему не по зубам. С громким щелчком пасть захлопнулась. Шакал не удержался на лапах и его повело в сторону. Этого момента хватило Донате, чтобы сбоку нанести ему удар куда придется. Пришлось по голове. Но силы удара не хватило, чтобы свалить зверя с ног. Он завалился набок и тут же вскочил. Доната подняла палку, намериваясь на этот раз ударить со всей силы, на которую была способна, справедливо рассчитав, что вряд ли шакал даст ей в следующий раз примериться точнее. Да и следующего раза могло и не быть. Палка опустилась на шакалий хребет. Только чуть опоздала: не имея возможности добраться до ее горла, зверь сомкнул челюсти на ее ноге. Вот тут на него и обрушился удар. Хребет прогнулся, как молодое деревце. Шакал разжал зубы. В предсмертной судороге он еще пытался достать ее снова, но Доната, войдя в настоящий раж, била и била его по спине, пока он не затих.

Когда с ним было покончено, она отскочила к ближайшему дереву и застыла, настороженно всматриваясь в темноту. Но красных глаз больше не было видно. От неизвестности сердце учащенно билось. После недавней победы хотелось наносить удары врагам, слышать предсмертный вой и драться, драться.

Совсем рядом, в темноте, недоступной свету Селии шла настоящая борьба. Грозно рычала мать, визжали шакалы, с шумом ломались ветви деревьев. И снова выли шакалы.

Не имея возможности помочь матери, Доната, тяжело дыша, сжимала в руках тяжелую палку и ждала. Звуки борьбы отдалялись от поляны. Мать уводила опасность в лес, подальше от дочери. Как раньше уводила подальше от дома.

Доната коротко всхлипнула и прокусила губу до крови: всем сердцем она хотела быть рядом с матерью, но вдруг Селия закрылась облаком и стало так темно, что она, как ни старалась, не могла разглядеть и собственной руки, поднесенной к лицу.

Слава Свету, все закончилось быстрее, чем она ожидала. После шума, пришедшая на смену тишина неприятно действовала на обострившийся слух. Некоторое время Доната стояла, выискивая подвох в безмолвье леса, но было тихо.

-Мама, — тихо позвала она. Но тишина не делала поблажек. Никто не ответил Донате.

Двигаясь по памяти, Доната нащупала котомку матери и выудила оттуда огниво и кресало. Пучок сухой травы занялся быстро, но также быстро и отгорел. Кратковременный свет выхватил из темноты окровавленный труп шакала с разбитым черепом, ближайшие кусты, еще один растерзанный труп с обломками костей, торчащими из грудины.

Следующий пучок травы, связанный крепко и на совесть, принес больше пользы. По крайней мере, Доната не наступила, как собиралась в лужу крови, натекшей из разорванного шакальего горла.

Мать лежала на боку, тяжело навалившись на поросший мхом пень. Донате стоило немалых усилий перевернуть ее на спину. Мать смотрела на нее широко открытыми глазами. В углах рта запеклась кровь. Кошачьи глаза ловили отблеск горящей травы. Расширившиеся до предела зрачки не дрогнули, и Донате стало страшно. Впервые после того, как они вышли из дома.

-Мама, — сухие губы шептали знакомое слово, но мать молчала. — Пожалуйста, мама... не оставляй меня... одну... пожалуйста, — совсем по-детски всхлипнула она. Вдруг показалось, что мать непременно очнется, стоит напомнить ей, как хорошо им было тогда, когда Доната была маленькой девочкой. А мать молодой. — Мама... пожалуйста...

Доната осторожно взяла мать за руку, и в это время погас пучок травы.

И тогда мать заговорила.

-Поклянись мне, — хрипло сказала мать, а Доната не сдержала вздоха облегчения: Слава Свету, она жива! — Поклянись мне, что ты найдешь эту суку... твою мать... Я хочу твоими глазами посмотреть ей в глаза... Видеть ее...

-Мама, — Доната почувствовала, как дрогнула холодная рука матери. Она слушала, но не слышала ни единого слова, так велика была радость оттого, что мать заговорила.

-Не могу, как мать... пожелать тебе вечного счастья... Я не твоя мать... Поклянись... Шестнадцать лет... почти... нашла тебя в лесу... только рожденную. Не осуждай... меня, охотилась... Хотела сначала тебя, а потом эту суку...

Она закашлялась, и Доната с ужасом услышала, как в ее груди что-то гулко бухает.

-Ты совсем маленькая... беспомощная... Я не смогла. Ты стала для меня всем. Уходи теперь. Клянись, что найдешь эту суку... свою мать... что бросила тебя... на поживу зверью дикому... Твоими глазами хочу посмотреть.

Мать говорила все тише и тише. В паузах ее слов, повторяя про себя только что сказанное, до Донаты с трудом — великим трудом — доходил смысл.

-Такая... беззащитная... Милосердней было... убить, чем зверью на поживу... как она могла... как могла... сука... Клянись...

-Клянусь, мама, — вдруг сказала Доната, и сама испугалась звука собственного голоса. Но сказала, не отдавая отчета в своих словах. Сказала для того, чтобы мать успокоилась. И уверилась: у нее по-прежнему любящая, послушная дочь...

Здесь Донату и взяли охотники, посланные по следу из деревни. Прямо у свежей могилы с камнем у изголовья, на котором ножом был нацарапан косой крест. Мать должна быть успокоенной после смерти. Ей ни к чему неприкаянно бродить по земле, выискивая ту, кто бросил новорожденную дочь в лесу, на поживу дикому зверью.

Это долг дочери. Найти и воздать по заслугам.

3

-Кошачье отродье! — сухонькая старушка билась о прутья клетки. Худая рука со скрюченными пальцами тянулась вперед. Добраться, дотянуться до ненавистных черных волос и рвать, рвать, оставляя в сжатом кулаке клочья волос вместе с кожей!

Доната обессилено закрыла усталые глаза и осталась сидеть там, где сидела. У противоположной стены клетки, пристроенной к бревенчатому сараю. От камней, которые швыряла в нее оголтелая орава детей это не спасало. Но от протянутых в слепой ненависти рук — сесть подальше — первое дело.

-Доченьку мою! — старуха, схватившись за прутья, с недюжинной силой сотрясала клетку. — Ты сожрала! Ты! Тварь! Доченьку... Прошлой весной похоронили. И кровь всю высосала до донышка! Привезли сюда, а она, кровиночка моя, высохшая вся, горлышко растерзано... И всю кровь... Кошачье отродье...