Женщину пару минут еще терзали сомнения, правильно ли она поступила, но оклик шеф-повара из кухни отвлек ее от размышлений, и она легко выкинула не касающиеся ее лично мысли из головы.
Робкий рассвет.
Глава 2.
Холодный северный ветер, свободно гуляющий по кладбищу, пробирал Дэна до самых костей, заставляя его тело сотрясаться мелкой дрожью. Но он допускал мысль, что не пасмурная погода была причиной его озноба, а сказывалось то напряжение, в котором он пребывал последние несколько дней, начиная с момента смерти бабушки.
Все звуки покрылись рыхлым слоем снега, и остался только этот заунывный вой ветра да монотонное бормотание священника, читающего панихиду. Перед ним в лакированном гробу лежала его любимая и единственная бабушка, которая при жизни носила имя Ханны Фримэн. Теперь ее прозрачная кожа была покрыта толстым слоем пудры, но руки сотрудника похоронной конторы не смогли скрыть лучики морщин возле губ и в уголках глаз. А вот маленькая, сухонькая фигурка почти полностью скрывалась под белоснежным покровом.
Заметив, что у левого виска небольшая прядка седых волос, подстриженных в форме короткого каре, выбилась из общей массы и упала на подушку, Дэниэл нежно заправил ее за ухо, устраняя беспорядок. Бабушка всегда и во всем любила аккуратность и чистоту, и даже последние нелегкие годы не смогли повлиять на заведенный в доме распорядок.
Два года болезни... Она никогда не жаловалась. Даже после приступа бабуля продолжала суетиться по дому и жить в привычном для нее ритме. Но Дэн порой замечал, как вдруг застывала на долю секунды ее маленькая, щуплая фигурка, и внезапная судорога боли пробегала по ее лицу. Правда он никогда не показывал этой сильной женщине, что все видит, чтобы не расстраивать ее — бабушка не выносила жалости к себе и шла по жизни, как стойкий оловянный солдатик.
Боль и щемящая тоска сжали сердце. Чувство потери и страха от неизвестности перед порогом перемен накатывали волнами, сдавливали горло и затрудняли дыхание. И пусть ему уже исполнилось восемнадцать, он вырос, но ощущение собственной ненужности и острого одиночества, которые он испытал много лет назад, когда стоял на пороге бабушкиного дома, снова вцепились в его душу.
Мысли побежали обратно в прошлое.
Десятилетнего мальчишку в тот момент пугала сама мысль жить с этой строгой, требовательной и холодной пожилой леди, которую он раньше видел только пару раз в году по праздникам, когда сыновний долг обязывал его отца наносить визиты в дом матери.
'Будь хорошим ребенком, слушайся бабушку!' — это все, что он услышал от него перед тем, как звук захлопнувшейся двери разбил любовь испуганного мальчика к собственным родителям. Но у него уже тогда хватило силы, чтобы, до боли стиснув зубы, сдержать непрошеные слезы, грозившие прорваться наружу, и, высоко задрав голову, встретить новый поворот судьбы.
Кто же мог знать, что под суровой маской, безукоризненными манерами и строгими правилами этой пожилой женщины, являющейся для него кровной родственницей, скрывается истинно любящее сердце?! Она не выставляла свои чувства на показ. Вся ее любовь проявлялась в ежедневной заботе и беспокойстве за единственного внука.
Дэн мысленно усмехнулся.
Да-а-а..., несладко ей пришлось с ним в первый год! Постоянные драки в школе и жалобы учителей на упертый, неуправляемый характер могли довести до белого каления кого угодно. Подростком он был готов врезать любому, кто кинул бы в его сторону хоть один мало-мальски косой взгляд.
И тот факт, что бабушка везде горячо защищала и отстаивала своего внука перед остальными, ставило в тупик даже школьного психолога. Ханна Фримэн, как маленькая львица бросалась на любого, кто осмеливался кинуть в ее внука камнем, предпочитала видеть в нем только хорошее, считая происходящее лишь временными трудностями переходного возраста. Это то и растопило внутренний лед и замкнутость бунтующего подростка и протянуло незримую нить между ними, которая только крепла с годами.
И только благодаря бабушке у Дэна появилась уверенность в завтрашнем дне, чувство защищенности и стабильности. И только здесь он обрел свой настоящий дом, как в прямом, так и в переносном смысле. То самое, что не смогли ему дать в свое время его собственные родители.
Противный стук мерзлой земли о дерево выдернули его из теплых воспоминаний в холодную, враждебную действительность. Над ямой с опущенным в него гробом стоял отец и со скорбным посеревшим лицом кидал очередную горсть. После чего подошла мать, а затем настала и очередь Дэна отдать дань ушедшему от них близкому человеку.
Отойдя в сторону, и давая тем самым возможность проявить уважение многочисленным соседям и друзьям, он поднял глаза к небу, которое начало заволакивать серыми свинцовыми тучами. Обида и злость на несправедливость этого мира жгла его изнутри.
За что ему это все?! Почему небеса вновь ввергают его в ад одиночества?! Зачем нужно было забирать от него ту, которая была для него по настоящему единственно дорогим и близким человеком, оставлять с родителями, которым он в принципе никогда не был нужен?
Что его вообще может связывать с этими людьми?
Дэн скосил глаза в сторону родителей.
Его отец, Вильям Фримэн, стоял прямо — даже как то неестественно прямо, как будто внутри него находился несгибаемый стержень — и смотрел в сторону ямы. При таком ракурсе в глаза бросался его длинный орлиный нос, придающий лицу хищническое выражение. Похоже, привычку поджимать губы в моменты переживаний или волнений Дэн унаследовал именно от него, поскольку в данный момент рот Вильяма Фримэна представлял собой две узкие полоски, прочерченные посередине прямой линией. Отец был практически так же высок, как и он и возвышался над остальными людьми, от чего казалось, будто он надменно смотрел на них свысока.
Мать Джулия — в девичестве Торнтон — сохранившая фамилию мужа после развода, стояла по правую руку от отца. Не позади, не впереди него, а четко на одной линии. Даже здесь она старалась ничем не уступать ему, демонстрируя свою независимость. Ее худенькая фигурка была облачена в темный строгий костюм с прямой юбкой чуть ниже колен. Дэн заметил, что пшеничного цвета волосы — такие же, как и у него — она коротко остригла с момента последней их встречи, которая была всего лишь месяц назад.
— Крепись, сынок! — совсем уже старенькая их соседка миссис Кидман, задрав голову вверх и обняв худенькими, высохшими ручонками его за плечи, потянулась, чтобы поцеловать Дэна в щеку.
Пришлось наклониться, чтобы та могла это сделать.
— Совсем еще молодая... — добавила она с сожалением, качая головой.
Переваливаясь с боку на бок, старушка заковыляла к выходу с кладбища.
* * *
Когда же позже все переместились к ним домой, Дэн сразу забился в угол гостиной между книжным шкафом и маленьким круглым столиком. Прислонившись спиной к стене, он отстраненно наблюдал за теми, кто пришел для того, чтобы помянуть его бабушку. Люди медленно переходили от одной группы к другой, переговаривались приглушенными голосами, вспоминали прошлое, что только еще больше по мнению Дэна нагнетало и без того мрачную атмосферу.
Он знал их всех. Здесь были только их соседи, близкие друзья бабушки и ни одного ее родственника, не считая, конечно, его и отца. Насколько он знал из отрывочных рассказов, бабуля жила раньше в Уэтпарке, что на побережье штата Коннектикут, и уехала оттуда, когда вышла замуж за деда, которого мальчик никогда не видел. Тот глупо погиб под упавшим деревом и не дожил всего пары лет до свадьбы своего единственного сына. И больше никого из близких, никакой информации о других родственниках.
В Фентоне все, кто ее знал — любили, уважали и чтили бабушку. И только поэтому сегодня с его родителями люди были вежливы и предупредительны. Но и только. Его маму с папой здесь недолюбливали, и каждый присутствующий на похоронах человек считал своим долгом выразить соболезнования по поводу кончины Ханны Фримэн именно Дэну.
Что очень его напрягало! Он мечтал о той минуте, когда все уйдут и оставят его наедине с горем. Ему просто необходимо было до конца осмыслить все случившееся и подумать о том, как теперь жить дальше. Но правила хорошего тона, что вбила в него бабушка, не позволяли Дэну просто встать и уйти в свою комнату. Поэтому он вздохнул с огромным облегчением, когда закрыл дверь за последним из визитеров.
Мать с отцом ушли на кухню, занявшись уборкой посуды, а Дэн вернулся в опустевшую гостиную, окидывая ее убранство новым взглядом. Он видел ее, наверное, уже миллионы раз, но только сегодня сумел разглядеть всю целиком, до мельчайших деталей.
Старенький диван в цветочек, стоящий боком к камину, был чуть продавлен, но вычищен до идеальной чистоты. Глубокое кресло рядом с ним, в котором так любила сидеть бабушка холодными вечерами перед согревающим огнем, носил на подголовнике следы ее головы. Повсюду заботливой рукой были разложены кружевные ажурные накрахмаленные салфетки, выбеленные до чистейшего белого цвета, а на каминной полке красовались фарфоровые статуэтки, к которым она питала особое пристрастие, собирая их с самой своей молодости.
Дэн, захваченный воспоминаниями, подошел к камину и принялся бережно перебирать хрупкие фигурки. У каждой из них была своя история, и все их он знал наизусть.
Вот эти три веселые пастушки въехали в этот дом вместе с бабушкой, когда они с дедом поселились здесь после свадьбы. С них собственно и пошла фарфоровая коллекция. Вот эту пару она купила в лавке старьевщика в Детроите. А эту... — Дэн любовно погладил фигурку щенка спаниеля — он подарил ей, когда ему было только двенадцать, на свои первые скопленные деньги. Топорная статуэтка не представляла собой никакой ценности, но бабушка поставила ее в один ряд со своими самыми любимыми, показав тем самым, как дорог ей подарок внука.
Вспомнив о том, что ее больше не будет рядом, Дэн сглотнул комок, подступивший к горлу и усилием воли сдержал непрошенные слезы.
Это ничего! Он будет заботиться об этих дорогих сердцу бабушки вещах не хуже нее самой. Ведь это самое малое, что он может сделать в память о ней.
Спаниель занял свое привычное место, и Дэниэл направился к себе в комнату.
Проходя по коридору, краем уха он зацепил разговор родителей, который происходил на повышенных тонах. Они опять о чем-то спорили! Сколько он помнил их вместе — так было всегда. Любой предмет, любая тема могла стать камнем преткновения между ними. Какое-то глупое упрямство или же внутреннее неприятие заставляло оспаривать их каждое действие, каждое произнесенное слово. Это невероятно изматывало!
Дэн тяжело вздохнул. Он уже поднялся на первые ступени лестницы, ведущей на второй этаж, когда его остановил оклик отца:
— Дэн, не уходи! Нам нужно поговорить.
'Черт, ну почему именно сейчас?! Нельзя было подождать до завтра?' — недовольно подумал он, но вслух, естественно, этого не произнес.
С видом раздраженной обреченности он двинулся обратно в гостиную, где демонстративно плюхнулся в бабушкино кресло. Родители заняли диван.
— Тебе придется решить, с кем из нас ты будешь жить дальше, — начал разговор отец, ослабляя узел галстука. — Или ты поедешь с матерью в Энн-Арбор, или ко мне во Флинт.
Дэн недоуменно посмотрел на них:
— Я не понял. А почему я, собственно, должен куда-то уезжать? Кажется, я уже достаточно взрослый, чтобы жить самостоятельно. Я останусь здесь.
— Ты не можешь здесь остаться.
Ровный безапелляционный голос отца начал заводить Дэна. Он уже не маленький мальчик, чтобы с ним так разговаривать!
— Это почему же? — ядовито поинтересовался он.
Пытаясь предотвратить зарождающийся конфликт, в разговор вступила мать:
— Дело в том, милый, что на этом доме висит куча неоплаченных счетов, которые накопились за последний год.
Это известие застало Дэниэла врасплох. Он слышал об этом впервые.
— Но... бабушка мне об этом ничего не говорила... — произнес он после минутного замешательства, переводя растерянный взгляд с одного на другого.
— Видно она думала, что сама в состоянии решить эту проблему, — раздраженно произнес отец, но уже в следующую секунду его голос потеплел: — Может быть, так оно и было бы, если бы не внезапная смерть. Этого никто не ожидал... Мне казалось, что она шла на поправку... Во всяком случае, она никогда не жаловалась.
— Да, она просто уснула вечером и не проснулась, — Дэн сник. — Я нашел ее утром уже мертвой в своей постели. Она не спустилась к завтраку. Врач сказал, что бабушка не мучилась, просто остановка сердца, — добавил он жалобно, с надеждой заглядывая в глаза родителям.
Отец кивнул, подтверждая, что слышал то же самое.
— У меня нет сейчас возможности содержать этот дом, поэтому я хочу его продать. Это поможет рассчитаться с обслуживающими компаниями, — отец не спрашивал мнения окружающих, он просто ставил перед фактом. — Ни я, ни мама не можем переехать сюда, чтобы жить постоянно. У нас у каждого есть работа, которую мы бросать не собираемся. Но и тебя оставлять одного тоже не хотим. Мы все-таки — твои родители.
Внутри Дэна все вскипело в ответ на последние слова. Всплыли все детские невысказанные ранее обиды, что копились все эти годы в его душе.
— Вспомнили, что родители? — с яростью выплюнул он это слово. — Что же вы не вспомнили о своем сыне, когда разводились?! — распалялся он все больше и больше. — Мне было тогда только восемь. ...Или когда перекидывали меня после этого, словно мячик от пинг-понга, друг другу из города в город? Не понимаю, как вы вообще умудрились меня родить из-за своей извечной занятости?!
Испуганный, даже жалобный взгляд матери впился ему в лицо. Похоже, она никак не ожидала такой яростной вспышки от собственного сына.
Он сам от себя не ожидал. Раньше он никогда не позволял себе проявлять неуважение к родителям, как бы сильно он на них не злился, но видно потеря единственно близкого ему человека выбила его из привычной колеи.
А тут еще и эти неожиданные проблемы с домом...!
— Дэни, мы ведь хотели, как лучше, — мать пыталась оправдаться. — У меня постоянные командировки в турагенстве, и отцу часто приходится разъезжать по делам фирмы. Нам всегда казалось, что тебе лучше находиться в это время с кем-нибудь из нас, чем с нанятой няней. Это правда. Мы заботились о тебе, как могли. А после того как у тебя появились проблемы в школе и в общении со сверстниками, мы и решили, что будет лучше для тебя пожить с бабушкой. Не думай, что такое решение далось нам легко, но это давало тебе стабильность в жизни. Разве мы оказались неправы?
Умоляющий понять взгляд матери кольнул совесть Дэна, но маленький бесенок, что сидел сейчас у него внутри, не желал примирения. Ему хотелось, чтобы хотя бы в этот момент его родителям было так же больно, как было больно ему все эти годы.
— Нет, я считаю, что это вообще ваш единственно верный поступок. Но... — зло добавил он, наклонившись чуть вперед и сузив глаза, — между собственным ребенком и карьерой вы оба всегда выбирали карьеру.
