Перемирие

Она шла так стремительно, что под тканью юбок отчетливо обозначались ее ноги от колена и выше. Подобрав белые юбки, Ольса, как ребенок, запрыгнула на кровать и принялась тормошить меня. Когда она склонилась надо мной, меня обдало запахом ее духов — сирень, что же еще, и я слегка поморщилась.

— Уже пробили пятую стражу, соня. Вставай, а то на завтрак опоздаешь, — говорила она, смеясь, словно я была ее давней и близкой подругой, а не только вчера приехавшей гостьей, — Ну, сколько можно спать, Эсса.

— Не зови меня так!

— Почему? Ну, ладно, — вздохнула она и тут же оживилась, — А знаешь, мы очень похожи. Я еще вчера заметила. А тетушка Лайса так прямо охнула, как тебя увидела. Ну, вставай же!

А мне подумалось, что неведомая тетушка охала вовсе не по поводу моего сходства с Ольсой, скорее уж Лорель Дарринг она вспоминала в тот момент.

Пришлось встать. Откинув сиреневое тяжелое одеяло, я вылезла из-под него в холодный свежий воздух, зябко вздрагивая. И пока я умывалась, поливая себе из принесенного изящного сиреневого кувшина, пока вода лилась и плескалась в золоченом тазу, Ольса продолжала болтать за моей спиной — что-то о своей тетушке, которая уже стала совсем старухой, а замуж не выходит, только и знает, что ездить верхом и махать мечом, как мужчина. А потом вдруг прохладные тонкие пальцы легли на мое обнаженное плечо, и Ольса развернула меня к зеркалу.

— Посмотри, правда, мы как сестры?

Я вздохнула. Мне не хотелось с ней соглашаться — и особенно в этом, — но она была права. Сходство было самым общим, но оно было, в его существовании трудно было усомниться. То же узкое тонкое лицо, то же тонкий нос, бледные губы, те же самые глаза, большие и прозрачно-серые. Разными были только волосы. Но Ольса вся светилась оживлением, а я выглядела маленькой и обиженной и казалась ее младшей сестренкой. Может быть, из-за роста, ведь я едва доставала ей до плеча? Интересно, почему она не носит зеленое, ведь это ее геральдический цвет? И вчера, и сегодня она была в белом.

Я сгребла в охапку свои вещи, накиданные на кресло, бросила их на еще не заправленную кровать и запрыгала на холодном полу, натягивая брюки. Потом села на кровать, вытащила из-под скомканного плаща свою безрукавку.

— Почему бы тебе ни надеть платье? — сказала Ольса, присаживаясь рядом со мной. Я высунула растрепанную голову в вырез, — Тебе нет нужды носить оружие сейчас, — продолжала Ольса, — твоя война осталась за триста лиг. Ты прелестно выглядела бы в платье.

Я только скривилась в ответ. Одернула тунику, натянула сапоги. Взялась за гребень. Единственное мое достояние было перепутано со сна и расчесываться не желало. Пока я сражалась с волосами, Ольса продолжала болтать, играя кистями серебряного пояса, стягивающего ее тонкую талию. Высокий ее, резковатый голосок метался в комнате, заставляя меня думать о предстоящей головной боли.

— Марл, мой старший брат, нашел себе подружку среди крестьянских девок, — говорила Ольса, освещенная желтым осенним солнцем, — Ну, конечно, никто ему ничего запретить не может, гуляй, с кем хочешь, но зачем же жениться? А он решил жениться, представляешь? Мешать кровь Эресундов с кровью простолюдинов, плодить ублюдков, которым не будет места не в одной из крепостей. Отец ему так и сказал, а Марл начал кричать, что он и так не наследует ничего в крепости. В общем, они с отцом рассорились и теперь почти не разговаривают.... А ведь Марла, идиота этакого, любит Мила, Алая властительница из крепости Сойки. Марл раньше даже ездил к ней, а как встретил эту распутницу, так и думать забыл.

Я медленно заплетала косу, пальцы привычно двигались, перекидывая длинные пряди, а мысли мои блуждали где-то далеко-далеко. Но история старшего брата Ольсы неожиданно заинтересовала меня.

Ах, двадцать семь крепостей Птичьей обороны жили совсем не так, как весь остальной мир. Все знают, что власть в Птичьих крепостях наследуется по женской линии, так испокон веков было и казалось естественным. Но впервые я подумала о том, что мужчину — мужчину, видящего примеры соседних князей и южных лордов, — может задевать возвышение женщин. Как Марлу должно быть обидно это — то, что он, происхождением равный князьям, в родной крепости не наследует даже лошади, даже пыли из-под ее копыт. Как ему должно быть обидно, что его отец, такой же сын благородной семьи, властвующей над крепостью Орла, тоже ничего не унаследовал в родной крепости и в крепости умершей жены тоже ни на что не имел права. Как близко они — крепости Птичьей обороны и северные княжества, как часто властительницы выходят замуж за удельных князей — и как же получаются такие браки? Ведь не она пойдет вслед за мужем, а ему придется запереть себя в жениной крепости, зная, что в случае новой войны с демонами из-за гор она, а не он, встанет во главе обороны. Как мужчины этого мужского мира соглашаются ставить себя в такое положение? И как вообще это случилось, почему Птичья оборона, охрана северных рубежей человечества (это сейчас здесь тихо, а ведь были здесь страшные войны — не чета нашим мелким южным стычкам), оказалась женским делом? Что это — пережиток древних эпох? Ведь Птичьей обороне уж не одна тысяча лет, а я читала как-то, что было время, когда женщины властвовали над миром. Видно, воспитание тогда было другое, потому что, глядя на Ольсу, не верится, что она могла бы властвовать над чем-то или даже встать во главе крепости, случись вдруг новое нападение нильфов.

— И что же, он теперь женится? — спросила я.

— Да я не знаю, только вряд ли, ведь его отец из крепости выгонит, это же как пить дать... Должен же Марл понимать, что ему выгодно, а что нет. Вообще-то он...

— Откуда сирень в это время года?

Ольса запнулась.

— Из оранжереи.... А знаешь, последний год вообще какой-то неудачный. Тут и эта история с Марлом. Все так и тянется, он с отцом не разговаривает, на меня огрызается, как дитя малое, ей-богу. И главное, Мила такая красавица, а та — крестьянка и есть крестьянка. Опоила она его чем-то, что ли? — задумчиво прибавила Ольса, — Говорят, есть такие настои, если выпьешь, влюбишься без памяти, или, например, разлюбишь, так, что противно даже смотреть на него будет. Может, его чем наоборот напоить, как ты думаешь?.. В деревнях умирают люди, еще пастухи у нас пропадали.... А тетушка Лайса говорит, что все началось, когда год назад один из пастухов нашел трупы на Ветровом перевале. Вроде бы это не к добру было. Тех мертвецов, правда, никто, кроме него, не видел, но Рольф клялся, что это были нильфы...

— Подожди, что ты сказала?

— Нильфы, — повторила Ольса с легким недоумением, — Никто, конечно, уже не помнит, как нильфы выглядят, но тетушка Лайса долго Рольфа расспрашивала и потом сказала, что это, наверное, были нильфы. Вообще-то эта моя тетушка та еще особа, но в прошлых временах она разбирается, что и говорить.

Так. Приехали. Шесть веков ничего о них не было слышно, и вот вам, пожалуйста, объявились — демоны из-за гор, великое зло Севера. Мне-то, конечно, и дела нет до здешних проблем. Как сказала Ольса? — моя война осталась за триста лиг. И начнись здесь заварушка, я просто уеду на юг, на свою границу и свою войну.

Отчего же меня так ужасает само это слово — "нильфы"? Такое чувство, будто помимо той памяти, которой я лишилась, есть у меня и другая — память крови, текущей в моих жилах, крови Даррингов. А ей, Зеленой властительнице, так легко произносить это слово! Слишком уж они расслабились здесь за шестьсот мирных лет, или она и впрямь неисправимо легкомысленна? Но нильфы! Я оставила свои волосы в покое и посмотрела на Ольсу.

— И что же с тех пор происходило?

— Как тебя объяснить? Ничего такого, но как-то тревожно стало. Иногда в горах пропадали пастухи. Некоторых потом находили. Мертвыми. И тела были сильно изуродованы.

— Что-нибудь еще?

— По деревням умирают новорожденные. И еще Адские псы часто воют по ночам. Говорят, это к большой беде...

— И это началось год назад?

— Да, — сказала Ольса, — около года назад, не раньше.

Она давно уже ушла, торопясь до завтрака распорядиться по хозяйству, а я все сидела на смятой, растрепанной кровати — во власти раздумий. Год назад. Год назад к нам, на западный участок Границы, где собирается обычно Совет хэррингов, приехали гонцы от Совета сонгов с предложением о заключении временного мира. И вот четверку Воронов занесло на триста лиг к северу от Черной речки. Через две недели ляжет снег, для Воронов и сейчас здесь слишком холодно, но они едут — все дальше и дальше на север. Судя по донесениям лазутчиков и видениям хэрринга, едут бесцельно, словно наугад. Скоро они будут здесь. Не завтра и не послезавтра, потому что я их еще не чувствую. Но они приедут. И что я тогда буду делать, интересно?

Постучавшись, в комнату заглянула высокая девушка со светлой косой, и, вытирая руки о передник и кланяясь, сказала мне, что все господа уже собрались в столовой и ждут только меня. Я кивнула ей, но не двинулась с места. Все так же, подогнув под себя ногу, я сидела на своей сиреневой кровати и смотрела прямо перед собой, охваченная странным, печальным, немного суеверным чувством. А ведь я вернулась. Я снова — на Севере. Всего двадцать-тридцать лиг отделяли меня от моего позабытого, но так долго мучившего меня дома. Это расстояние можно было одолеть за один, даже короткий северный, день. Так близко! Двадцать лет я не была так близко к своей крепости.

Хотя не стоило себя этим терзать. Ностальгические визиты все равно не грозили мне, никто нынче не знал, где находится моя крепость. Она всегда была скрытой, туда не ездили крестьяне, не являлись гости из соседних крепостей — был ли смысл в подобном положении вещей, я не знаю, но у Птичьей обороны свои законы. А потом что-то случилось, и из Кукушкиной крепости перестали приходить вести. И было это пятнадцать лет назад.

Я все это знала. История была известная. Кукушкину крепость искали, но так и не нашли, казалось, вот тут она и должна быть, но ее не было. Об этом даже баллады пели — когда я была еще маленькой и жила в детских казармах, — а потом баллады эти забылись.

А мне казалось, что вот сейчас я выйду из этой комнаты и увижу свою жизнь, такую, какой она должна была стать. Но не стала. Странное это было чувство — словно готовишься к встрече с привидением.

После неприятного, тягостного завтрака, прошедшего в полном молчании, я спустилась по боковой лестнице и вышла во двор. За завтраком собралась вся семья Ольсы, все ее многочисленные сестры, тетки, бабки и дедки, и все они в продолжение всей трапезы разглядывали нас, словно каких-то странных неведомых зверей в зверинце. То, что мы с оружием спустились в столовую, всех шокировало; Ольса сделала круглые глаза, спрашивая меня, с кем мы здесь собрались воевать. Мои ребята, в свою очередь, разглядывали северян — слишком уж нахальными глазами. Я весь завтрак боялась, что они начнут насмехаться над хозяевами, и весь завтрак ловила на себе взгляды северян, разглядывавших мое лицо, мои волосы, — весь Север знал, как выглядела Лорель Дарринг, в каждом доме здесь был обязательно ее портрет, и я уже в прошлую поездку в северные княжества насмотрелась на свою знаменитую родственницу и наслушалась удивленных замечаний о нашем сходстве.

Спустившись по темной неосвещенной лестнице, я вышла на светлый просторный, мощенный каменными плитами двор. Был ясный солнечный день; необычайной чистоты, прозрачный, без летный пыли воздух делал солнечный свет особенно ярким и словно струящимся из ниоткуда. Было свежо и морозно, но из-за солнечности дня словно бы и не холодно. Завернувшись в короткий черный плащ, я вышла на чисто выметенные плиты двора. И не то, чтобы солнце слепило глаза, но сам воздух был так ярок, что плохо было видно все вокруг. Несколько девушек в простеньких зеленых платьях, торопясь и ежась, зябко передергивая плечами на холоде, заносили что-то черное и громоздкое в боковую, не в ту, через которую я вышла, дверь. На ступенях парадного крыльца стояла совсем маленькая, лет пяти, девочка. Она, верно, была дочерью кого-то из слуг, коротенькое ее зеленое платье было из самого простого полотна, да и видом она ничуть не напоминала Эресундов. Светлая короткая растрепанная коса была перекинута на плечо, на маленьких ножках были большие черные сапоги с меховой оторочкой, каждый едва ли не в половину ее роста, и подол зеленого платьица задирался, цепляясь за мех. Поверх платья девочка была завернута в широкий шерстяной шарф, она держалась за концы шарфа, победно оглядывалась вокруг, видимо, радуясь, что сумела выскользнуть на улицу. "Поймают и отлупят", — подумала я, глядя на ее задранный кверху маленький курносый нос и сияющие круглые глаза.

Сменялась охрана ворот. Отстоявшие ночь стражники открывали на день тяжелые ворота. От небольшого каменного домика караулки к ним подходила дневная смена: четверо крупных молодых мужчин в зеленых куртках и высокий, стройный, неожиданно черноволосый офицер, державшийся очень прямо.

Ночная смена состояла из шести человек, на двоих больше, чем дневная. Высокий, худой, костлявый парень зевал во весь рот, глядя на подходившую смену. Толстый румяный стражник сидел на маленькой скамеечке у ворот и торопливо натягивал сапог на толстую белую ногу в подвернутой штанине. Четверо отворяли ворота, по двое толкая тяжелые резные створки ворот. Подошедший офицер что-то сказал им, ночная смена выстроилась в неровную шеренгу, и лысеющий стражник в расстегнутом мундире, видимо, старший смены, стал докладывать офицеру о прошедшем дежурстве.

Я пересекла наискосок двор, слушая, как отдаются мои шаги по каменным плитам, и, взявшись за деревянные некрашеные перила, пошла наверх по узкой лестнице, ведущей на крепостную стену. Ветер метался там наверху, ветер, и, поднимаясь по древним ступеням — выщербленный камень цвета запекшейся крови, — я запрокидывала голову, подставляя ему шею, как любовнику. Ветер налетал и путался в моем плаще, играл косой, холодил мне лицо. Ледяной предзимний ветер, вестник будущих холодов, гонец наступающей зимы.

И постепенно предо мной открывался вид, ради которого я и взобралась сюда, уподобляясь птице, к чему меня обычно не тянуло. Но шаг за шагом предо мной открывался — простор, простор, которого мне так не хватало на этом чертовом Севере. Эти бесконечные леса уже не стесняли меня, я была над ними, наедине с огромным белесым небом. Как в степи — небо и земля, и ты между ними.

На узкой дорожке между рядами каменных зубьев стояли часовые — довольно далеко друг от друга. Мимо одного я прошла, он стоял, облокотившись на пику, и производил впечатление удручающее. Да-а. В нечищеных сапогах и с мятой бородой, он выглядел полусонным, как муха, почуявшая зимние холода. Это был коренастый бородач; то ли серые, то ли просто седые кудри спадали из-под высокой суконной шапки, и верхняя пуговица его застиранного полинявшего мундира болталась на длинной нитке, грозя оторваться. Чем-то он напоминал мне подземного духа из северных сказок: очень было похоже, что он хранит где-то в пещерах сокровища, а здесь только притворяется часовым. Он низко поклонился мне, а когда я проходила мимо, сделал знак от дурного глаза. Что ж, кое-кто здесь, на Севере, уже говорил мне, что негоже это, когда одна женщина так похожа на другую, умершую шесть веков назад.