В плену Времени

Он был не один. Рядом с ним стоял еще один — ярко-рыжий, с веснушками на румяных щеках и с жидкой козлиной бородкой мужичок. Облачен он был также колоритно, и скорее всего, также вооружен до зубов. На вид он казался младше своего напарника, худощавее, ниже ростом. Его ярко-голубые глаза смотрели на меня с огромным интересом и несколько простодушно. В этот момент я отчетливо поняла, что влипла. От страха засосало под ложечкой, а перед глазами все поплыло.

— Во что это она обряжена, Митька? — растерянно заметил тенор рыжеволосого мужичка. — Аль что ли заграничное?

— Почем мне знать, Макар, — неприятный голос хрипел и, как ножом, резал мое ухо. — Кто этих господ поймет. Ходють в исподнем.

Я поморщилась и облизала пересохшие губы. Где-то в глубине души мне стало понятно, что я ударилась головой очень сильно и, возможно, пролежала в поле довольно долго. Здоровой рукой я одернула свою белоснежную льняную рубашку, ставшую серой с отчетливыми зелеными пятнами от травы, и покосилась на свои светло-голубые узкие джинсы и туфли-лодочки на шпильках.

— Где я? — мой голос был таким же хриплым, как и у черноволосого разбойника.

Я осторожно привстала, помогая себе здоровой рукой. Дождавшись, пока головокружение прошло, медленно села и еще раз обвела глазами мужиков.

— Недалече... село Вишеньковка, — безмятежно отозвался рыжий. — Почитай, шо рядом с Екатеринославом, барышня.

Я сморщилась, как от зубной боли, мгновенно вспомнив о том, как спорила с Ромой и как воспользовалась часами времени. Я обещала вернуться через пару секунд, а провалялась тут полдня. Ромка и Машка там буквально с ума сходят! Я с тревогой огляделась, стараясь увидеть поблескивающий в траве позолоченный корпус. Для верности, даже пошарила здоровой рукой в траве.

Заметив мое движение, черноволосый лениво спросил, улыбаясь мне щербатым ртом:

— Чай, часики ищешь, барышня? Так они у меня. Сразу видно, что ты из благородных господ. Только больно наряд странный, но это ничего...

Он продемонстрировал мне Часы Времени, лежащие в огромной грязной ладони, и радостно оскалился:

— Макар, тащи ее к нам на хату. Будет моей Матрене служанка!

Рыжий тут же протянул ко мне свои немытые руки с грязными ногтями и потрескавшимися пальцами. Я с отвращением смотрела на подобную антисанитарию, а мои внутренности с силой сжало в ледяной кулак страха.

— НЕТ! Верните мне мои часы! Сейчас же! — твердым голосом, собирая остатки своей решимости и отваги, потребовала я.

Слава Богу, мой голос не дрожал, и говорила спокойным тоном. Перспектива остаться в девятнадцатом веке пугала меня, и я решила всеми правдами и неправдами забрать у черноволосого мужика Часы Времени. Поэтому я резво вскочила на ноги и метнулась к раскрытой ладони разбойника, чтобы выхватить Часы Времени, полностью полагаясь на свою быстроту и ловкость. Оставалось два сантиметра отделяющих Часы от моих пальцев, как ладонь сжалась в огромный кулак. Он молниеносно впечатался мне в лицо. Моя голова безвольно дернулась назад, и я упала в густую траву. Черная бездна небытия вновь утащила меня в свои недра.

— У-у-у... Ироды! Пошто барышню-то ударили? — низкий приятный женский голос вывел меня из обморочного состояния.

Как из-за слоя ваты послышались виноватые голоса разбойников Митьки и Макара.

— Так ведь сама она нарвалась...— ныл высокий тенорок рыжего.

— Хотела забрать нашу добычу. Вишь, какие у нее часики! Золотые! Дорогие! Продадим их. Вот завтра утром к ростовщику и зайду, — прохрипел Митька.

— Митрий! А бить-то пошто? А мне теперь изводи на нее мази, чтоб лицо ее залечить, — загремел громкий женский голос на все помещение. — Вон отседа!

— Идем, Макар, — прогудел Митька. — Нам еще к Кузьме сходить надо по делам.

Послышались шаги, скрип половиц под ногами и звук захлопывающейся двери.

Запах трав, треск поленьев в очаге, тепло веявшее от огня — это навевало небывалый уют. Мне было, впервые за весь богатый событиями день, тепло и спокойно, несмотря на то, что для меня все еще был на дворе девятнадцатый век вместо моего родного двадцать первого. Я внутренне спохватилась — Митька продаст завтра часы, и никогда в жизни не найду их в этой эпохе. Я почувствовала, как желудок судорожно сжался в комок. Усилилась безотчетная тоска по моим друзьям, а в душе царила сильная досада на саму себя и свою самонадеянность. Затем еще добавилось чувство одиночества и тоска по далекому, еще не существующему в этом веке моему дому.

С трудом я приоткрыла глаза, и мой затуманенный взгляд наткнулся на невысокую женщину лет под сорок. Ее голова была повязана ярким цветастым платком. На ней была длинная, украшенная вышивкой прямая с запахом юбка из черной плотной ткани, белоснежная сорочка богато вышитая и с пышными рукавами, подкатанными до локтя, которые обнажали ее полные руки. Самым красивым в ее облике — были большие васильковые глаза, обрамленные длинными темными ресницами. Она стояла передо мной с небольшой глиняной миской в руках, видимо ожидая того, как я открою глаза.

— О, очнулась, — ее тон был грубоватым и неласковым. — Выпей-ка, барышня, отвар из моих травок и все пройдет.

Я мотнула головой, игнорируя гул в ушах, и неуверенно обвела вокруг себя взглядом. К моему огромному удивлению — лежала на просторной лежанке и тюфяке набитым мягким сеном. Я неловко дернулась, лоскутное одеяло съехало вбок, и осторожно приподнялась на локте.

Хозяйка ловко помогла мне сесть поудобнее, сунула мне в руки миску и мне не оставалось ничего другого, как подчинится этой женщине. Ее глаза ощупывали мое лицо пристальным взглядом, пока я пила приятный с мятным привкусом и запахом отвар из различных трав. Женщина сокрушенно прищелкнула языком и неодобрительно покачала головой.

— Ишь, изверги! Поди, милая, чуть не прибил тебя мой Митька?

Я проглотила последнюю каплю отвара и, протягивая женщине миску, прошептала:

— Спасибо... Они отняли мои Часы, которые мне нужны... Это единственное, что у меня осталось в этом мире. Это... как память...

— Забудь, барышня, о них. Скажи спасибо, что он вовсе тебя не зашиб. Супружник мой очень дужый мужик, — голос женщины смягчился. — Да и разбойником он стал по нужде, а не по своей милости.

— Но мне нужны они, понимаете, — на глазах у меня закипали слезы, а в душе росла паника.

— Приляг, милая барышня, отдохни. А я покуда что тебе лицо мазью намажу, а то синяки останутся и руку тоже надобно перевязать, — в ее красивый голос был непререкаемым и убаюкивающим.

Возможно, это был эффект выпитого отвара, который был успокоительным и снотворным. Я подчинилась хозяйке и замолчала. Женщина без суеты отошла в дальний конец комнатки, и мне наконец-то удалось рассмотреть помещение, в котором я лежала — побеленые стены, увешанные пучками трав, гирляндами лука и чеснока, три маленьких окошка занавешенных льняными занавесками, огромная печь. Уже слипающимися глазами я смотрела, как она долго рылась в каких-то баночках и горшочках на полках перед печью. Ее низенькая пышная фигура была освещена огнем печи и моему засыпающему воображению хозяйка этого домика была поразительно похожа на ведьму, колдующую что-то со своими снадобьями.

Теплые мягкие руки нежно втирали в мое пострадавшее лицо охлаждающую мазь с весьма неприятным запахом. Убаюкивающий голос жены разбойника звучал уже издалека, и я медленно и верно погружалась в дремоту.

"Надо бы выкрасть Часы у спящего Митьки и сбежать отсюда" — это была последняя здравая мысль моего засыпающего сознания.

Я попыталась дернуться из тенет липкой дремы и очистится от нее. Но не могла — несколько слабых попыток стряхнуть с себя сон прошли прахом, мои ноги и руки мне не подчинялись, а тело не хотело двигаться. Чем больше я сопротивлялась, тем сильнее и глубже увязала. Мне ничего не оставалось, как прекратить борьбу, и уснуть глубоким сном.

Глава 3

Мое пробуждение было невероятно приятным — отлично выспалась и, благодаря снадобью хозяйки, рука и голова больше не болели. Я лениво потянулась и, перевернувшись на другой бок, сладко вздохнула. В мои легкие вливался аромат различных трав, сушащихся на стенах домика и запах свежеиспеченного хлеба. Только подспудная мысль о каком-то невыполненном деле отравляла мне настроение и портила это приятное утро. Я мигом вспомнила о том, что заснула и не вытащила Часы Времени у Митрия. Прикусив губу, я старалась отогнать от себя мрачные мысли. Еще теплой ото сна кожей, чувствовала, как в распахнутые в хате окна вливался свежий воздух, еще не прогретый жарким летним солнцем. Судя по активной суете за окном и в дальнем углу комнаты, было позднее утро или день, что по меркам сельских жителей было очень поздно.

Я лениво потянулась и неохотно открыла глаза и из-под ресниц оглядела комнату. Хозяйка домика уже тихонько возилась по хозяйству и, в данный момент, ухватом ловко вытаскивала из горячего зева печки горшочек с ароматной кашей. На ладно сбитом деревянном столе из гладко обтесанных досок, стояло огромное блюдо с большим караваем, распространявшим аппетитный аромат свежеиспеченного хлеба. Эти запахи приятно щекотали мое обоняние, напоминая мне о том, что я ничего вчера не ела кроме кусочка пиццы. Желудок скрутило от голода, напоминая мне о том, что неплохо было бы и подкрепиться.

В этот момент, жена Митьки ловко водворила кашу на стол рядом с хлебом и обернулась ко мне лицом. Увидев, что я не сплю, она недовольно поджала тонкие бледные губы и ворчливо сказала:

— Хватит вылеживаться, барышня. Чай не дома. Вставай, умойся и допоможешь на стол собрать. Скоро Митрий и Макар с рынка вернутся.

Я села на лежанке и протерла глаза здоровой рукой, прогоняя прочь остатки сладкой дремы. Краем глаза я заметила, что мое правое запястье туго перетянуто серой тряпицей.

— Доброе утро, хозяйка, — тихо сказалая, как можно дружелюбнее и прибавляя в голос как можно больше мягкости и благодарности.

Мой ласковый тон возымел свое действие, хозяйка смягчилась и уже другим тоном отозвалась:

— Уже день, барышня. Придется тебе менять свою привычку вставать поздно. Чай не в родительском доме. Уже, почитай, десятый час пошел, а ты все еще дрыхнешь. Бушь у меня покудова помощницей, а далее решим, как быть с тобой. И еду отрабатывать. Я тя кормить просто так не буду. Зови меня Матреной. А как зовут-то тя, барышня?

— Эля, — прошептала я, слезая с лежанки.

— Добрэ, Эля... Странное имя... Заграничное?

Я неопределенно пожала плечами, окончательно слезла с лавки, спокойно обула свои туфли и встала во весь рост перед хозяйкой.

Матрена поморщилась, когда увидала мой наряд — мятая грязная блузка, обтягивающие джинсы, и туфли на шпильках.

— Тебя переодеть надобно, а то в исподнем ходишь, — проворчала она и исчезла за дверями.

Вернулась жена разбойника через минуту, неся в руках какое-то платье темно-серого оттенка, напоминающее мне мышиную шкурку. Она взяла меня за руку и отвела в закуток, занавешенный цветастой тряпицей и, вручив мне полотенце, кусок серого мыла, платье и белье, вышла из так называемой ванной.

Я быстро стащила с себя свои вещи и приткнула на широкую полочку, туда же отправились — кусок мыла и полотенце из неотбеленной льняной ткани. На полу стояла большая бочка, наполненная слегка теплой водой. По крайней мере, чистой, и на том спасибо. Я размотала повязку на руке и придирчиво осмотрела место ушиба, к моему огромному удивлению, опухоль прошла. Я с недоверием еще пару секунд созерцала запястье, затем облокотившись обеими руками о бадью, посмотрела на свое лицо без единого синяка или припухлости, отражавшееся в воде. Долго и придирчиво искала признаки того, что во мне изменилось, но черты лица были теми же — большие серые глаза на бледном лице, разлет бровей с красивым изломом, длинные чуть ниже лопаток волосы золотисто-русого цвета и яркие губы, с немного вздернутой в надменном изгибе, верхней губой. Еще пару секунд, я продолжала созерцать себя и, поколебавшись, окунула руки в воду и принялась умываться.

Подавляя природную брезгливость, я намылилась, как смогла, серым мылом, попутно вспоминая свою уютную уложенную розовато-белым кафелем ванную, душевую кабинку и белоснежную овальную ванну, а также такие недоступные в данный момент — ароматный гель для душа и шампунь. Мои волосы потемнели от пыли и имели неряшливый сероватый оттенок, и поэтому мне пришлось тоже их мыть с мылом.

Когда я насухо вытерлась полотенцем и с содроганием в душе натянула на себя белье — ужасного вида панталоны до колен с оборками, длинную рубашку желтого оттенка на широких уродливых бретелях, но, по крайней мере, вся одежда и белье были чистыми. Платье было вообще отвратительным из сероватого грубого материала с широким подолом до пола, со шнуровкой на жестком лифе впереди, пышными рукавами фонариками и воротником-стоечкой. Поморщившись, я со вздохом затянула шнуровку, одернула топорщащуюся юбку и, увязав свою одежду вместе с туфлями в подобие узла, вышла из-за перегородки. В платье с чужого плеча мне было ужасно некомфортно, отбивая желание, даже представить себе как я выглядела. Матрена велела мне заплести волосы в косу и, протянув, деревянный гребень и ядовито-синюю ленту для волос, двинулась к полкам с разнообразной утварью. Я вновь вернулась за ширму, тщательно вытерла волосы полотенцем, затем осторожно расчесала их и практически еще мокрыми, заплела косу, вплетая в нее ленту.

Когда я вынырнула из-за перегородки, Матрена уже успела убрать куда-то мои вещи, постель и расстелить на столе белоснежную льняную скатерть с цветной вышивкой. Мне она велела расставлять миски на столе, который бы придвинут к двум перпендикулярно стоящим широким лавкам. На стол отправилась огромная миска с гречневой кашей, щедро политой густым соусом, домашние жирные колбаски, вареники с мисочкой сметаны, миска нарезанных на четыре части свежих огурцов, помидоров и пучками зелени. В середине стола стоял нарезанный огромными ломтями хлеб с золотистой хрустящей корочкой. Один толстый ломоть немного отвалился вбок, обнажая желтоватую пористую мякушку, источающую неповторимый аромат свежайшего хлеба. Теперь я понимала, откуда у славян привычка вкусно и много покушать.

Я невольно сглотнула слюну, желудок требовательно заурчал, да так громко, что хозяйка услышала и сжалилась надо мной. Она бесцеремонно ткнула мне в руки ломоть хлеба и большую кружку молока, велев мне присесть на маленькой скамеечке около печи. Когда я доедала свой кусок хлеба, запивая его парным молоком, в хату ввалились Митька, Макар и не знакомый мне мужик. Они о чем-то шумно переговаривались, щедро приправляя свою чудную речь такими ругательствами, о значении некоторых, я лишь только догадывалась.

Незнакомец был высокого роста, худощав с коротко подстриженными волосами темно-кирпичного цвета. Такие же, как и у Макара глаза, форма головы и рисунок губ, это невольно наталкивало на догадку, что они с рыжим родственники. Вошедшие мужики, узрев меня, как-то сразу замолчали, а высокий незнакомец, неторопливо подошел ко мне практически вплотную. Он с интересом в течение нескольких долгих секунд рассматривал меня оценивающим взглядом. Я перестала жевать, бесстрашно подняла глаза на высокого мужика и спокойно встретилась с его холодным взглядом бледно-голубых глаз.