Попутный ветер

— Чей?

— Да, ничей. Разве вы не знаете?

Она помотала головой.

— Неподалеку от ворот каждого имперского города стоит такой домик. В нем чисто, всегда есть сменное белье, вода и хлеб. Каждый, кто хочет, как вы, начать новую жизнь с утра, может остановиться там, на ночлег, в оплату оставив то, что не хочет брать с собой дальше. И взять то, что ему понадобиться.

Летта пытливо глянула на рассказчика. Закусила губу, задумавшись. Олаф не торопил. Не отнимал руки. И не отводил взгляда.

— Там должно быть масса ненужных вещей?

Он пожал плечами.

— Идем, — решилась, наконец, девушка.

— Куда?

— В ничей домик, конечно.

Олаф понимал, что отсрочка длиною в ночь — мало что даст, но настроение улучшилось, а в душе появилась надежда.

Молодые люди сошли с дороги и прошли немного в сторону. Дом ждал их в тени огромных деревьев. Стоял, слегка накренив крышу, будто приглядываясь к незнакомым странникам. Он не выглядел необжитым и заброшенным. Казалось, чья-то рука хоть и временами, небрежно, но приводит его в порядок: дверь не скрипнула, с порога дохнуло пищей и теплом, по углам зажглись светляки, освещая единственную довольно большую комнату, в мойке копошились мыльники, готовые привести в порядок одежду гостей.

В доме нашли свое пристанище довольно разномастные вещи. Бывшие их хозяева имели неодинаковые достаток, происхождение, возраст и вкус, но, как ни странно, не возникало ощущения разброда. Или, напротив, искусственного отбора. Выдолбленная домовина тут соседствовала со старинной резной колыбелью; горка нехитрых дешевых побрякушек с настоящими произведениями из драгоценных металлов и камней; лубочная дешевая картинка с искусно выписанным портретом; тряпичная затасканная кукла с изящной коллекционной игрушкой. В стремлении начать новую жизнь, люди безжалостно оставляли напоминание о старой. Словно пытались откупиться от бед и купить будущее благополучие.

Из мебели в доме стояли только стол, несколько стульев и лавка с периной у стены. Чистое белье лежало стопкой в изголовье, надо было лишь застелить. А в углу примостился навесной умывальник, полный воды.

Летта, как и на станции, сначала поклонилась изображению Жизнеродящей, и лишь потом сняла плащ, перекинув его через прибитую почти под потолок перекладину. Поплескала руки в бадье с водой, умыла лицо. Принялась с любопытством оглядываться по сторонам, изредка прикасаясь к какой-нибудь вещи. Олаф подобного удивления не испытывал. Проводник встречал ничьи домики и в иных землях. Не имевшие ни одного хозяина они, тем не менее, были похожи, словно в них рано или поздно оказывались одни и те же люди. В них обитал какой-то свой незыблемый дух временного, но и одновременно постоянного пристанища.

После легкого ужина девушка расшнуровала ботинки и примостилась на лавке, оставляя место и для юноши. Но он выудил из огромного незапертого сундука скатанный соломенный тюфяк, накрыл его простыней и растянулся с блаженной улыбкой, всем видом показывая, что подобное наслаждение не променяет ни за что. Летта не стала спорить и легла свободнее. Наверное, впервые с начала своего путешествия она заснула скоро и крепко.

Олафу же не спалось. Он, отчаявшись приманить сон, тихонько поднялся со своей лежанки. Неслышно побродил по комнате, а потом шагнул за порог дома. Присел у двери на корточках, поеживаясь от ночной прохлады и отмахиваясь от налетевших насекомых. В голове безостановочно прокручивались разговоры с Леттой. Как она появилась на его станции, буквально принесенная ветром, как она усыпила вечным сном недоеда, как терпеливо ждала на привале и рассказывала моменты своей жизни или сказки. Юноша пытался найти хоть какое-то решение, способное остановить ее. Если просто начать уговаривать остаться, толку, знал, будет мало. Может быть, рассказать о том, что он увидел в дупле дерева? Что в полумраке Летта выглядела утонченной красавицей. Но не показалось ли все? Не было ли просто следствием усталости?

Теплое непонятное чувство, вызванное воспоминаниями, томило душу, печалило и радовало одновременно. Оно не было знакомо Олафу. Но одно он понимал совершенно точно: ему будет легче расстаться с Леттой, если он будет знать, что она счастлива. А в таком месте, как Темьгород — счастливым быть нельзя.

Юноша вздыхал, маясь невозможностью решить проблему. Опять он решил помочь тому, кто не желает, чтобы ему помогали? Наконец, прихлопнув особо надоедливого кровососа, Олаф поднялся на ноги. Ни звезды, ни луна, ни свежий ветер не могли помочь найти верный ответ, значит, не было нужды кормить своей кровью мошкару.

И в этот момент Летта страшно закричала. Будто все страхи прошедшего дня вернулись к ней под покровом ночи и незваными гостями вошли в сон. Юноша распахнул дверь и метнулся к своей спутнице. Она беспокойно, вся в испарине, ворочалась на своей постели. Подушка слетела на пол из-под головы девушки, одеяло сбилось с одну кучу в ногах. А сама Летта, вся во власти кошмара, кричала и звала Олафа, родителей, кого-то, чьи имена юноша слышал впервые.

Он склонился к ней, пытаясь разбудить. Но девушка не реагировала ни на слова, ни на прикосновения. Ее глаза скользили под веками, руки не могли найти себе места, а грудь тяжело вздымалась. Похоже, у Летты началась лихорадка. Ее знобило и трясло. Тяжелый бред прекратился, но начался кашель, чередуемый со стонами.

Олаф не знал, есть ли в Темьгороде лекари, и могут ли они выходить за ворота. Сама больная вряд ли могла в таком состоянии покинуть дом. А он опасался оставить ее одну. Надо было что-то предпринимать, найти хоть какое-то снадобье. Для начала юноша затопил очаг, хотя в доме было тепло, только чтобы бросить в огонь парочку зубов недоеда, а потом раскрыл принесенный с собой сундучок из повозки покойного Востова. Открывая склянки и принюхиваясь к запахам, проводник пытался найти хотя бы какой-то знакомый. Могла же тут оказаться лечебная настойка? Конечно, работорговец вряд ли бы настолько озаботился здоровьем невольников, но вот запастись в личных целях мог вполне. Однако запахи были сплошь незнакомыми. Какие-то пряные и приторные, какие-то едва ощутимые и ненавязчивые, они имели под собой природную основу, но Олафу не были известны эти травы и их свойства.

Уже почти убедив себя в необходимости пойти на поиски лекаря, юноша вдруг вспомнил о флаконе, убранном девушкой в карман плаща. Кажется, Летта обмолвилась, что аромат ей знаком, и напоминает о лекарстве, которым некогда ее лечила мать.

Юноша достал резной пузырек и приоткрыл крышку. Необычного запаха уже почти не ощущалось. Маленькая кровавая капля попала на палец и кожу слегка защипало. Проводник разочарованно потер это место — вряд ли такая едкая жидкость могла быть лекарством, а потом завинтил флакон. Убирая его в карман плаща, скользнул взглядом по своей руке и охнул — кончик пальца приобрел непривычную белизну, именно такого оттенка была кожа Летты. Олаф медленно оглянулся на девушку. На миг стало страшно. Не за себя, за нее. Возможно ли, что ее мать не знала о том, чем именно лечила свое дитя? Или Летта ошиблась в своих воспоминаниях?

Парень не сомкнул глаз до самого утра. Олаф укрывал девушку одеялом — она скидывала его, возвращал под голову подушку, та почти мгновенно слетала на пол. Летта оказалась довольно беспокойной пациенткой, а он, напротив, довольно терпеливой сиделкой. Проводник вытирал испарину с лица и шеи своей спутницы, смачивал ее губы водой.

С рассветом девушка немного затихла. Летта все еще горела, но полное изнеможение прогнало ночные кошмары. Осунувшаяся, в испарине, она вызывала щемящее чувство жалости. Девушку хотелось защитить, как-то поддержать теперь даже больше, чем в самом начале их знакомства.

Олаф дотронулся до белоснежной руки. Прикосновение было совсем лёгким, и он не думал, что его спутница проснётся. Однако она открыла глаза. И, затопившая ее волна облегчения, была невероятно приятна юноше.

— Как вы себя чувствуете?

— Мне снились ужасные сны, но я рада, что проснулась, а вы рядом, — ответила она тихо.

Проводник помялся немного, не зная, как начать разговор, и не будет ли он преждевременным и особо травмирующим для состояния девушки. А потом показал белёсый кончик своего пальца:

— Я искал лекарство, вспомнил ваши слова, достал флакон и открыл крышку. Одной капли было достаточно, чтобы изменить цвет моей кожи.

Летта заволновалась. Отвернулась к стене, и юноша решил, что чем-то обидел собеседницу. Но его ощущения противоречили домыслам: она пахла только сомнением и печалью.

— Вы помните, в наследство мне достались еще записки моего отца? — произнесла неожиданно и глухо.

— Да, — кивнул он, будто девушка могла видеть.

— В кармане моего плаща есть несколько листов. Прочтите.

— Зачем?

Она не ответила. Он поднялся, снял с перекладины плащ и нащупал сложенные листы. Посмотрел на Летту неуверенно. Она вновь повернула лицо и кивнула.

Порывшись в кармане, Олаф достал искомое. Листы были желтоватыми, протертыми на сгибах и краях, испещренными мелким торопливым почерком. Местами чернила были размыты, но слова угадывались. Усевшись поудобнее на полу рядом с постелью своей спутницы, юноша начал читать. Это был отрывок дневниковых записей, или краткие воспоминания. У них не было конкретного адресата. Но писались они, несомненно, отцом Летты.

"На второй год нашего побега с Танатой, она сообщила мне радостную новость. Мы были счастливы, ожидая появления ребенка. Хотя временами на жену нападала меланхолия. В такие часы она могла сидеть, молча и неподвижно, не реагируя на мои расспросы и ласки.

Я понимал, что Танату беспокоит будущее нашего нерожденного малыша. Черные жрицы никогда не оставят нас в покое, для них нет срока давности преступления. А отказаться от Храма — это вообще деяние, достойное смертной кары.

В положенный срок у нас родилась дочь. Я был обуреваем отцовскими чувствами, и готов признать, что они придавали всему особенную окраску. Но все же более красивого ребенка я не видел. Наша девочка походила одновременно на Танату и мою мать, тоже в свое время считавшуюся довольно привлекательной женщиной.

Жена же, взяв дочку на руки, залилась слезами и плакала, подобно Жизнеродящей, дни и ночи напролет. Таната будто лишилась покоя. Не могла усидеть на одном месте больше суток. Мы переезжали с места на место, останавливались в бесконечных привалах, а порой и вообще ночевали под открытым небом. У нас не было друзей, а краткие наши знакомства включали в себя лишь моменты купли-продажи необходимых нам вещей и пары ничего не значащих фраз. Таната постоянно называла нас при встречных разными именами.

Я серьезно опасался за рассудок жены. А еще больше, что в такой нездоровой атмосфере росла наша малышка. Она уже начинала ходить и лепетать, а ее мать все не могла успокоиться. В краткие моменты просветления Таната учила Летту песням Храма и прочим премудростям. Мне было не понять этого, но я не вмешивался, моменты единения матери и дочери были краткими и редкими.

Это продолжалось до тех пор, пока жена не увидела на базарной площади города, в котором мы очутились, рабов, выставленных на продажу. Несчастные были неправдоподобно бледными и безликими. Казалось, что им не достало красок жизни, что солнце ни разу не касалось их кожи. Рабов выставил на продажу хозяин, уличивший свою супругу в измене, и решивший развестись и поделить нажитое добро.

Таната долго беседовала с обманутым мужем, что было совсем на нее не похоже. Потом вернулась ко мне и попросила несколько десятков сигментов. Это были почти последние наши деньги. Но я не стал требовать отчета, решив, что жена хочет выкупить какого-то раба или рабыню.

Однако Таната принесла лишь склянку, наполненную ароматной жидкостью. Я удивился, но редкое довольство супруги было мне дорого. Потом мы уехали из этого города. Я, признаться, почти забыл о странном приобретении. Жена не пользовалась им, а к запаху постепенно привыкаешь и перестаешь замечать.

Летта подросла и стала чудесной смышленой девочкой. Она не капризничала в наших бесконечных скитаниях и не доставляла беспокойства. Жена все чаще уединялась с ней, делилась какими-то секретами, и даже шутила.

Я подумал, что Таната совершенно пришла в себя. И предложил купить маленький домик в небольшом поселке, приглянувшемся нам отдаленностью от основных дорог Империи и Храма. В этих землях, признаться, жил довольно примитивный народ, мало чтивший Жизнеродящую и Мракнесущего, а уж про темных жриц вообще не имевший представления.

Как ни странно, Таната согласилась на мое предложение. Мы как раз скопили необходимую сумму и совершили покупку. Особенно счастлива была наша маленькая Летта. Она носилась по дому с громкими песнями и к вечеру просто падала от усталости. Перевозбуждение сказалось на малышке плохо — ночью она заболела. Лекарей в этих землях не было, и я полностью положился на знания моей жены, принявшейся лечить дочку какими-то отварами и настойками. На свет была извлечена забытая мною склянка. Оказалось, что приобретенная супругой жидкость — верное средство от детских недугов.

Болела Летта долго и тяжело. И самое страшное, я заметил необычные перемены в ее внешности: кожа приобрела белый оттенок, брови и ресницы обесцветились, а глаза стали мутного неопределённого цвета. В мою голову закралось подозрение, не подхватила ли дочь какой-то вирус от некогда продаваемых на площади рабов. Но ведь прошло уже очень много времени. А жена моя была абсолютно спокойной, и не выказывала опасений за жизнь Летты.

После своего выздоровления, девочка наша не могла смотреть на себя и страшно кричала. Я занавесил зеркала в доме. Таната же придумывала для дочери разные сказки, в которых все герои славились поступками и умом, а не красотой. Однажды я застал жену за тем, что она с большими предосторожностями вылила остатки того дорогого средства из флакона, а его — разбила на мелкие кусочки и закопала в саду. Я потребовал объяснений. Но Таната только сказала, что теперь спокойна за нашу дочь, и ей не грозит служение в Храме, даже если нас настигнет кара черных жриц. На остальные мои вопросы жена отвечать отказалась.

Возможно, в поступке Танаты есть своя правда. Мне тяжело судить ее. И хочется верить, что дочь наша привыкнет к своей внешности и смирится с ней со временем.

На всякий случай я начал копить средства, если вдруг понадобиться выкупать противоядие, а что болезнь и безликость Летты вызвана каким-то ядом, сомневаться не приходится. Вероятно, о противоядии могут знать лекари, или торговцы людьми, или высшие чины Темьгорода, которым ежедневно приходится сталкиваться с уродствами и мутациями разного рода. Не уверен в точности дошедших до меня слухов, но там может служить один мой знакомец — Моргер Тут".

На этом записи отца Летты прерывались.

Видимо, в свое время девушка довольно внимательно прочла их. Сделала выводы. Второй причиной, так и не названной однажды Олафу, и побудившей ее искать встречи с мэром Темьгорода, была надежда вернуть себе более привычный в общем понимании облик.