Цветы прорастают сквозь кости

— Ма-За, — прервала меня Ясмина.

— Что? — не поняла я.

— Мы тебя так будем называть, по инициалам — "Ма-За". Так удобнее, — выражение лица маленькой парижанки было одновременно невинным и хамским.

Вот тебе раз: рта не успела раскрыть — уже присвоили кличку. Республика ШКИД какая-то. С чего бы с порога такие наезды? Да, на форумах серчеров идет ругань — приставили, дескать, надсмотрщиков из силовых структур, но, может, разобраться надо сначала, а не гнать волну?

Сначала я растерялась. Отвечать агрессией или угодливо улыбаться — в данном случае одинаково плохие варианты. Но тут меня осенило.

"Ма-за".

Mother.

Мама.

— Да, Ясмина, — я попыталась улыбнуться как можно нежнее. — Теперь я — твоя мама.

Результат превзошел все ожидания. Смуглокожая девчонка с ярко-красной шевелюрой сорвалась с места с таким бешенством, что опрокинула стул, и шведка, обхватившая ее в последний момент за поясницу, несмотря на всю разницу в габаритах, удерживала подругу с ощутимым напряжением.

— Ты! Да как ты смеешь! Да кто ты вообще такая!? Фараониха старая! Кто тебе дал право!? — Ясмина размахивала кулаками практически у меня перед носом, и это явно не было похоже на контролируемую истерику в стиле "держите меня семеро".

— Нет, так вы точно не заведете себе друзей, товарищ инструктор, — Оскарссон, наконец, сумела надежно зафиксировать взбесившуюся парижанку.

— А у меня в принципе и не было никогда друзей, — ответила я таким тоном, что даже Ясмина поперхнулась очередным ругательством. — И семьи тоже не было. Ни черта у меня не было в жизни. Я старая дева и социофобка...

И тут громко рассмеялась Ю. Настолько звонко и искренне, что обе европейки невольно обернулись.

— Извини, — обратилась она ко мне. — Это я не над тобой смеюсь. Ты мне нравишься. Ты хорошая, хоть и странная. А Ясмина — дура и сама виновата.

— Не, Лу, ты слышишь это? — возмущенная Ясмина совсем уже забыла про меня. — Кто вчера весь вечер ныла, что нам пришлют армейского сержанта и ходить мы теперь будем только строем?

— Да ты сама вчера паниковала больше всех, — оборвала ее впервые вмешавшаяся в разговор Токо. — Послушайте, мама, — непривычное слово она выговаривала с осторожностью, словно боясь поранить язык. — Нам тут не сержант нужен и даже не нянька, а хороший психиатр, если честно. Мне в том числе, не отрицаю. Так что приготовьтесь к разным неожиданностям, если думаете тут остаться надолго.

— Психиатр? — переспросила я. — Найдете такого — чур я первая в очереди...

И в этот момент нам всем стало понятно, что мы сработаемся. Через пару недель иначе как мамой мои девочки меня не называли. А через полгода я поймала себя на том, что нашла настоящую семью — больше, чем товарищей и подруг. И вместе с тем — обрела подспудный страх однажды все это потерять. Ведь где-то в основе наших отношений лежала ложь. Моя ложь.

А я уже знала, что ложь мои дочери категорически не переносят.

— Отойди, пожалуйста, — ствол автомата Токо ощутимо подрагивал, очень плохой знак.

— Ни! За! Что! — отчеканила Ясмина, приняв позу то ли гандбольного вратаря, то ли витрувианского человека.

— Лу, убери ее, не доводите, — скомандовала Токо.

Никто из нас не сдвинулся с места.

— Да вам что, жить надоело? — голос Токо сорвался, она смотрела на нас дикими глазами, водя стволом из стороны в сторону.

"Мама, я пока никому ничего не сообщала. Плюс ко всему отрубила запись. Мы должны успокоить Токо, она же наша сестра. Сделай что-нибудь, пожалуйста, ты же была на войне, у тебя опыт..." — сообщение Ю в личку снова напомнило мне, что за безопасность здесь отвечаю я и только я.

— Токо, если ты думаешь, что у тебя мало времени для того, что ты хочешь сделать, — ты ошибаешься, — начала я. — Ю только что написала мне, что не стала поднимать тревогу и даже запись отключила. Так что времени у нас куча — чтобы прийти к решению, которое устроит всех.

— Это правда, — подтвердила Ю.

— Не веришь? — продолжила я, глядя прямо в глаза азанийке. — Зря. Я ведь здесь человек относительно новый, ты знаешь Ю дольше меня и должна понимать ее с полуслова. Она ни за что не поспособствует тому, чтобы тебя посадили в тюрьму.

— Ну хорошо, — чуть расслабилась Токо. — Дальше что?

— Сначала, девочки, я хочу перед вами всеми покаяться, — тут я оглянулась и, наткнувшись на взгляд Мики, поправилась: — То есть девочки и мальчик, извини, не могу привыкнуть. Ясмина правильно сказала — у нас между собой не должно быть никаких секретов. А я очень долго скрывала от вас...

— Если ты о том, что вы спите с Ю, так это давно все знают, — перебила меня бесцеремонно Ясмина.

"А я тебе говорила, — написала мне Ю в личку, сопроводив фразу парой обидных смайликов. — А ты все боялась, как они воспримут, не будут ли ревновать, не развалится ли коллектив. Угу, сейчас, прямо с горя все умерли от наших с тобой отношений."

— Подождите-ка, я не...

— Кстати, странно даже, — продолжала парижанка. — Значит, спите вместе вы, а лесбиянками все считают нас с Лу. Вот и с парнями ни черта не получается...

— Ты попробуй хоть раз на романтическое свидание прийти без подруги и шокера, — посоветовала Ю. Токо, не выдержав, фыркнула, но тут же опомнилась:

— Так, какого хрена вы мне тут спектакль разыгрываете?

— ТИХО ВСЕМ!!! — вспомнив свою военную карьеру, заорала я. Кажется, подействовало. Набрав побольше воздуха, одной сплошной скороговоркой я выдала:

— На самом деле я являюсь секретным агентом тайной организации старых революционных борцов, занятых спасением мира. А теперь заткнитесь, пожалуйста и дайте раскрыть нормально тему, хорошо?

К концу войны КОРД, как все похожие организации, созданные в отчаянных условиях и в отчаянные времена, имел самые широкие полномочия и функции — от внешней разведки до борьбы с бандитизмом и спекуляцией. После учебки меня, видимо, из-за имени, хотели распределить в "кавказский отдел" — проблема территорий бывшего Имарата, где власть захватили левые националисты вроде "детей Зелимхана", где коммунисты все еще не восстановили численность и влияние после резни, устроенной исламистами в самом начале войны, становилась все острее, в специалистах по Кавказу все заинтересованные ведомства испытывали большую потребность, но в моем случае ошибка разъяснилась достаточно быстро. Когда я рассказала на комиссии по распределению, что мое знание региона ограничивается дюжиной азербайджанских слов, что, несмотря на вопиюще неславянский профиль, я являюсь "человеком русской культуры" в гораздо большей степени, чем известный семинарист, интерес ко мне сразу поугас. Словом, отправилась я домой, в Белгород, работать в отделе по борьбе с политическим бандитизмом.

Формально преступность делилась на обычную, заурядную, и "политическую" — ту, что питала подпольные контрреволюционные организации. Первой занималась криминальная милиция, второй — КОРД. На деле провести грань между ними было сложновато: имперские недобитки массово уходили в криминал, а уголовный мир, и до революции тесно связанный с фашистами, пропитался ультраправыми идеями, словно губка. Поэтому мы с городской криминальной милицией постоянно, что называется, сталкивались в дверях. Об этих конфликтах сегодня общество имеет представление исключительно с милицейской точки зрения: и в публикуемых мемуарах, и в детективных фильмах умным и расторопным милиционерам противопоставляются невежественные и самонадеянные кордовцы в ставших притчей во языцех кожанках, постоянно отбирающие себе почти раскрытые дела, срывающие ответственные операции и упускающие опасных преступников благодаря вопиющей некомпетентности. Прямо как в старых боевиках — умный коп из NYPD или LAPD и тупые федералы в пиджачках, вечно сующие нос не в свое дело. Понятно, что реальная картина наших взаимоотношений была куда сложнее, но после произошедшего в мае пятьдесят девятого года на КОРД стало возможным вешать и не таких собак.

К середине пятидесятых поражение контрреволюции в мире стало особенно очевидным и убедительным. Надежды на помощь заграницы у нашего имперского подполья рухнули окончательно. И именно в этот момент в разлагающейся и отчаявшейся контрреволюционной среде стали популярны идеи тотального террора против национальных и гендерных меньшинств в Коммунах как средства очищения человечества и призыва к угнетенным белым европейцам мобилизоваться и бороться. По Коммунам прокатилась волна столь же страшных, сколь и бессмысленных терактов. Объекты для атаки выбирались самые разные: центры реабилитации жертв семейного насилия, клубы квир-культуры, кварталы компактного проживания выходцев из Средней или Юго-Восточной Азии, главное для них было — от акции к акции увеличивать количество жертв, сеять панику бессмысленной жестокостью. В этих условиях КОРД решил коренным образом менять стратегию борьбы: через внедренных в подполье и эмиграцию агентов продавливалась идея о бессмысленности и вреде террора в деле борьбы с коммунизмом, но для того, чтобы подобная точка зрения возобладала, необходимо было создать имперцам другую перспективу, дать свет в конце тоннеля. Так возникла идея операции с неоригинальным названием "Картель".

Операция эта представляла собой первоначально создание сети фальшивых имперских организаций для вовлечения в них настоящих контрреволюционеров и подрыва влияния террористов. Годами велась строжайше засекреченная игра, без пощады уничтожались сторонники террора, и одновременно умеренных лидеров имперцев опутывали, словно паутиной, иллюзиями о неуклонном росте числа противников коммунизма, о тайных дружинах, готовых выступить в любой момент с оружием в руках, о проникновении контрреволюции в руководящие учреждения Коммун. Для эмиграции составлялись подробные аналитические записки, в которых объективные трудности послевоенного восстановления промышленности объяснялись организованным саботажем. Создавалась фактически параллельная реальность, в которой власть Коммун держалась непонятно на чем, ибо население их с каждым днем все больше начинало любить бога, традиционные ценности и свободное предпринимательство. Неадекватное представление имперцев о происходящем в стране давало определенные возможности контроля и манипуляции подпольем и во всяком случае операция позволила остановить волну насилия — это для КОРДа и означало выполнение программы-минимум.

Проблема была в том, что "Картель" имел свои пределы роста, после преодоления которых возникал риск совершенно спонтанных выступлений. Операции, проводившейся настолько тайно, что о ней не знали в том числе и в Совете Коммун, необходимо было достойное завершение — ликвидация в один момент всех организованных структур контрреволюции.

До сих пор неизвестно, кому именно впервые пришел в голову потрясающий план устроить самую грандиозную провокацию в истории для того, чтобы выманить на поверхность всех старых имперских недобитков. Возможно, и не было никакого неизвестного гения — "Картель" обрел свою логику развития, которая неумолимо вела его к попытке восстания, и координаторам КОРДа оставалось лишь выбирать — ломать годами выстраиваемые схемы или все же довести операцию до конца, несмотря на все риски ее продолжения. Выбор второго варианта стал фатальным и для имперского подполья, и для КОРДа.

Утром двадцать пятого мая пятьдесят девятого новостные ресурсы буквально взорвались: катастрофа сразу на двух блоках Нововоронежской АЭС, радиоактивное облако несет в сторону Белгорода и Харькова; несколько периферийных коммун оказываются отрезанными от центра, в Волгограде захватывает власть некое "правительство русского возрождения", в других городах начинаются массовые антикоммунистические манифестации.

Разумеется, это все было срежиссированным спектаклем: жестко контролирующий информационные потоки КОРД не только генерировал новости с убедительными кадрами происходящего в Коммунах кошмара, но и блокировал все альтернативные источники информации. Совет Коммун был поставлен перед фактом проводимой операции уже после ее начала. Непонятно, на что рассчитывали координаторы КОРДа, но мириться с таким положением правительство не пожелало: Комитет Обороны Рабочей Демократии был объявлен коллективным изменником делу революции, по тревоге были подняты территориальные подразделения рабочей милиции с приказом арестовать путчистов, и в итоге тщательно подготовленный план полетел ко всем чертям.

Два дня на улицах нескольких городов шли кровопролитные, зачастую трехсторонние сражения — между правительственными силами, кордовцами и имперцами. Число жертв исчислялось сотнями, и самое страшное заключалось в том, что коммунисты стреляли в коммунистов. Разумеется, главная вина лежала на нашем начальстве, но все-таки и Совет перегнул палку, объявив весь КОРД по сути вне закона. В конце концов, большинство наших оказались в сущности всего лишь марионетками заигравшихся координаторов и сложили оружие быстрее чем успела пролиться кровь. Того отношения, которое распространилось на всех бывших сотрудников Комитета, мы в любом случае не заслужили.

А отношение оказалось более чем суровым. Шестеро из семи наших главных координаторов были приговорены к смертной казни. Сотни исполнителей рангом пониже отправились в тюрьму на сроки от двадцати лет. Сам КОРД был распущен с запретом для тысяч бывших сотрудников на работу в силовых, образовательных и других ключевых ведомствах. Его функции были частично вовсе упразднены, частично переданы новой организации — Рабочему Контролю, в который из бывших кордовцев попало мизерное количество.

Что делала в это время я? Самое смешное — всю эту историю я провалялась в областной больнице, восстанавливаясь после пластической операции. Валялась, признаться, из-за своей глупости: попытка взять в одиночку совершенно неопасного, как мне казалось, студентика юрфака, подрабатывающего наркоторговлей в своей общаге, обернулась изуродовавшим лицо и буквально разорвавшим правое ухо касательным огнестрельным ранением и трупом подозреваемого. Подобное у меня случалось с периодичностью где-то раз в полтора года, в смысле — перестрелки в людном месте, но такой залет произошел впервые. Чем теперь все закончится, я не очень хорошо представляла, но боялась, что дежурной прочисткой ушей не обойдется. Навещавший меня Матрос в красочной форме описал, как у него болит задница от объяснений с начальством, и попросил медсестру передать врачам, чтобы не слишком старались с ухом — все равно он оторвет мне его на следующий же день после выписки.

Словом, когда все это началось — паника, неразбериха и радиоактивное облако, — я все еще лежала с забинтованной наполовину физиономией и читала "На краю Ойкумены", горюя, что никто не написал такой же книжки, только про женскую дружбу, но чтобы обязательно с морем, носорогами и слонами. И, если честно, мероприятия по гражданской обороне в больнице настолько меня захватили, что о политической составляющей происходящего в городе я почти не задумывалась.

К счастью, в Белгороде все закончилось не так уж плохо. Наш городской координатор, Николай Андреевич Радченко, был старым рабочим, лет двадцать в свое время варил трубы на БЭЗМ. Когда накануне финала операции "Картель" он получил по секретной связи зашифрованный файл с инструкциями, то очень сильно задумался: пахла эта затея на редкость плохо. Однако он и представить себе не мог, что такая масштабная провокация может быть не согласована с Советом Коммун. Словом, он колебался и рвал себе душу до полудня, когда к зданию городского управления КОРДа подъехали шесть автобусов с рабочими того самого БЭЗМ, наспех расхватавшими автоматы и броники в заводской оружейке по призыву из Москвы. Мало кто в мировой истории так тепло приветствовал людей, приехавших его арестовывать, — впрочем, ограничилось все сдачей кордовцами табельного оружия, а когда поступило сообщение об атаке здания горсовета настоящей контрой, воспринявшей происходящее всерьез, — и его пришлось вернуть, чтобы всем вместе уничтожать вылезших из подполья бандитов.