Вместе с Катей, держа друг друга за руки, получили благословение от моего наставника и Катиных родителей, после выходим во двор, осыпаемые хмелем, пшеном и мелкими монетами. Рассаживаемся в повозки, невеста с подружками в своем тарантасе, свадебным поездом, со всеми гостями едем в Капуловку, здесь в слободской церкви нас венчают. Чувствую, как дрожит в моей ладони рука Кати перед обручением, ее голос, отвечающий согласием, вижу ее глаза, блестящие от слез радости на выходе из церкви. Сам я невольно захвачен торжественной атмосферой брачного богослужения, но такого волнения, как моя невеста, теперь уже жена, не испытывал, больше переживал за нее. После, уже в одной повозке, возвращаемся в дом родителей Кати на свадебное гуляние.
Застолье выдалось раздольным, весь двор заставили столами с богатым угощением. Первыми выступили с поздравлением и пожеланиями родители Кати и наставник, свою речь произнес кошевой атаман, а после свадьба полилась рекой тостов гостей с обязательным завершением "горько". Мы с Катей целовались, преподносили выступающему чарку горилки и "шишку" — сладкую булочку, он преподносил нам подарок и так с каждым гостем. Сами спиртное не пили и почти не ели, в такой кутерьме кусок не шел в горло, только пробавлялись сладкими напитками. Народ веселился от души, пели и плясали, молодежь водила хороводы, выводили и нас из-за стола. Слава богу, обошлось без драк и скандалов, что нередко омрачают праздник молодых, возможно, сказалось присутствие кошевого атамана и других уважаемых на Сечи казаков.
Завершили первый день гуляний заполночь, дружки и подружки проводили нас в свой дом на первую брачную ночь. С утра застолье продолжалось завтраком блинами, после гости дурачились, устраивали шутки друг над другом, наряжались цыганами и татарами, пугали и смеялись. Нашим родителям тоже досталось, катали их на телеге, молодые казаки сами впряглись в нее, наряжали в разные одежды, подсылали дружку верхом на метле, но тут же откупались подарками. Продолжали веселье песнями и плясками, мы с Катей награждали призами лучших певунов и плясунов. В завершении гуляния разрезали каравай со своего стола на кусочки и угостили каждого гостя, а они одаривали нас подарками и деньгами. Разъехались гости только к вечеру, натешившись за день, с ними и наставник с атаманом, мне разрешили остаться со своей женой еще несколько дней, до праздника Покрова.
Глава 8
На празднике я выиграл первенство среди джуров, победив в сабельных и рукопашных боях и заняв второе место в джигитовке. Сказались постоянные тренировки как со сверстниками, так и взрослыми казаками, уроки Боевого Спаса с мастерами, собственные занятия с новыми способностями и умениями. В тренировочных схватках я уже уверенно противостоял матерым воинам за счет отличной реакции и скорости атак, да и в технике существенно подтянулся. Так что я был уверен в своих силах, учел и прошлогоднее поражение в последнем поединке, провел все бои внимательно и аккуратно. В джигитовке еще не хватило достаточной наработки ее приемов. Думаю, со временем у меня должно все сложиться, с координацией, взаимодействием с конем и другими данными для успеха у меня нет проблем.
После объявления меня победителем кроме естественной радости испытал гордость и удовлетворение собой, смог проявить лучшие свои возможности, не допустил досадных огрехов, как на прошлом турнире. Мой же наставник просто расцвел в час триумфа ученика, счастливая улыбка на его лице грела мое сердце, я привязался к нему как самому дорогому человеку, конечно, после жены, за искреннее участие и заботу ко мне. Понимаю, что и я для него близок, относится как к родному сыну, которым судьба обделила его. Радость за меня скрашивает его жизнь, принимает близко к сердцу мои успехи и трудности, у меня вместе с благодарностью пробудилось к учителю чувство, как к своему отцу, оставшемуся в прежней жизни. Стараюсь уделить ему больше внимания и заботы, после занятий мы многое обсуждаем, рассказываю о своих делах, делюсь сокровенными мыслями и вижу, что мое отношение радует старого казака.
В награду за победу мне передали серого трехлетку, только что из табуна, еще не прошедшего выучку. С первого взгляда конь понравился мне умным взглядом, гордой осанкой, да и экстерьер у него превосходный — широкая грудь, длинные сухие ноги, подтянутый корпус. Учитель тоже оценил высоко, конь будет на зависть, надо только правильно выучить и не испортить норовом. Но вместе мы справимся, да и у меня с конями ладится неплохо, так что будут у меня два скакуна, один лучше другого. Правда, Яшка немного заревновал, когда я обратил ласку на нового жеребца, стал кусать меня, но я успокоил своего верного друга, прошептал ему на ухо волшебное слово. После отвел коней домой, пристроил в конюшне Крепыша, такое имя пришло мне в голову, глядя на его сильное поджарое тело.
Мне еще дали неделю отпуска, провел я ее, конечно, с женой, вместе поработали во дворе и дома, вырыл и настелил камышом свой погреб, раньше пользовались родительским, заложили туда урожай с огорода, бочки с квашенной капустой и малосольными огурцами. Картошки собрали два мешка, один оставил в погребе на хранение, для посадки в следующем году, а второй пустил на пробу домочадцам, овощ для всех незнакомый. Приготовил из нее разные блюда — запеканку, драники, пюре, отварную и в мундире, с копченой рыбой самый смак. А вечером во дворе развел костер, на его углях и золе испек картошку, выкатывал одну за другой, давал всем желающим, сам наслаждался вкусом ее мякоти, разломив пополам и посыпав соли.
Моя стряпня родне понравилась, уплетали за милу душу, только нахваливали. Всем захотелось самим обзавестись этим полезным овощем, пообещал дать им на разведение через год, со следующего урожая. Вечерами мы вдвоем с Катей сидели за столом, пили чай, тоже новый продукт в этих краях, привез из последнего похода, вели разговоры на самые разные темы. Супруга отличалась особой любознательностью, все ей интересно, высказывала свои суждения, довольно занимательные и остроумные. А потом увлеченно трудились в постели, беременность не уменьшила страстность Кати, напротив, с удвоенной энергией и выдумкой сношалась со мной, а я в полной мере удовлетворял ее охоту, мужской силы хватало с лихвой. Так незаметно и прошла неделя, в трудах и заботах, пришло время возвращаться в Сечь.
На службе, в учениях и тренировках прошла осень, наступила зима. В эту пору на Сечи забот меньше, больше времени остается для самостоятельных занятий и практики, я уже часто заменял наставника в выездах к больным в округе, меня уже многие в хуторах и слободе знали как сведущего лекаря, излечивающего от многих хворей. Доход от такой практики существенно пополнял семейный бюджет, почти все отдавал жене, часть наставнику на наши хозяйственные расходы. Я не назначал цену за свое лечение, люди сами давали плату, деньгами или продуктами, какими-то ценностями, старался всем помочь независимо от вносимых ими сумм. Хозяйка моя тратила деньги рачительно, хотя я и не спрашивал у нее отчета, но и не жадничала, постепенно в нашем семейном гнездышке появились красивые вещи и утварь, от посуды до мебели и постели, раньше мы пользовались родительским. Я тоже приносил в дом какие-то украшения и поделки, передаваемые мне благодарными пациентами, наш дом, можно сказать, стал полной чашей, все нужное и душе угодное есть.
Катя уже на сносях, погрузнела, скоро ей рожать, но мне все равно мила, готов носить ее на руках, целовать и ласкать. Часто прижимаю голову к ее заметно выросшему животу, слушаю нашего малыша, мягко поглаживаю, чувствую довольную реакцию как будущей матери, так и дитя, от него уже идет аура живого организма, со своими чувствами и желаниями. В конце марта у Кати начались роды, при первых схватках вызвали повитуху, сам нахожусь рядом, в соседней комнате, страхуюсь от возможных осложнений. К ней самой меня не пустили, обойдутся без мужчин, вызовут, как появится младенец. Волнуюсь, все же у Кати первые роды, нередки еще родильные горячки и другие опасности. Но все обошлось, через три часа в соседней комнате раздался крик младенца, а вскоре показавшаяся в дверях теща позвала меня.
Родилась дочь, она, спеленутая чистым полотном, лежала возле уставшей и счастливой Кати. Поцеловал жену, к ребенку не разрешили прикоснуться, показали только ее личико, красное и сморщенное, в кого она распознать еще нельзя. Катя немного посетовала, что не сын, но я успокоил ее, все наши дети мне милы, так даже лучше, будет помощницей маме, да и уследит за будущими братьями и сестрами. Катя довольно заулыбалась, пообещала, что детей у нас будет много на радость нам. После позвали Марию, старшую ее сестру, покормить ребенка, у Кати молока еще нет, а у сестры грудной младенец, четвертый по счету, даст своего молока. Так в хлопотах вокруг новорожденной прошли первые дни, на третий Катя сама кормила грудью, с наслаждением и счастливой улыбкой, исполнилась ее мечта.
Перед Катиными родами я отпросился у куренного атамана, провел с женой еще две недели после них, ухаживал за роженицей и дитем, радовался за Катю, привыкал к своему отцовству. Через неделю после рождения крестили дочь в слободской церкви, священник нарек ее Елизаветой, справляли дома крестины вместе со всей родней, приехал и наставник. Справив домашние заботы, вернулся в Сечь, здесь узнал о событиях, повернувших как мою жизнь, так и во многом всего казацкого товарищества. Нашего кошевого коварно схватили, заковали в кандалы и отдали царским прислужникам на расправу по ложному извету в измене, заговоре против царя Алексея. Сие злодеяние совершил полтавский полковник Федор Жученко в сговоре с другими генеральными старшинами при подстрекательстве левобережного гетмана Ивана Самойловича.
Настоящей причиной пленения Сирко наставник посчитал тяжбу между новоизбранным гетманом и нашим атаманом за влияние в гетманстве, а также козни старшин. Многое мне не известно по юности лет, но старые казаки знают, что Запорожье после смерти гетмана Богдана Хмельницкого давно не едино, раздираемое междоусобицей лево— и правобережной гетманств, возникших после Переяславской рады, распрями внутри их руководств. Сказываются как противоборство казацкой старшины за власть, так разницей во мнении, с кем держаться запорожскому казачеству, с Речью ли Посполитою или Московским царством, а может и с Османской империей. Даже наш кошевой не раз менял свое расположение, ныне он в союзе с Петром Дорошенко, правобережным гетманом, сторонником Речи Посполитою. Сейчас сечевые старшины собирают Раду, вместе с казаками будут решать, как быть нам дальше.
Сечевая Рада (Войсковой Круг) состоялась в конце апреля 1672 года, через неделю после моего приезда, съехались все казаки, входящие в товарищество. С утра довбыши-барабанщики забили в литавры, казаки собрались по куреням на майдане в круг с обнаженными головами. Меня тоже призвали, в свой курень, как достигшего взрослого возраста. В центре круга встал хорунжий (знаменосец) с войсковым знаменем, из канцелярии вышла войсковая старшина — Войсковой судья, Войсковой писарь, есаулы, за ними куренные атаманы. Став под знамя, они тоже сняли шапки и отвешивали поклоны на все четыре стороны. Затем Войсковой судья, как первый после кошевого старшина, во всеуслышание объявил, по какой нужде собралась Рада. Он рассказал то, что мне уже поведал наставник, только добавил, что из Батурина, где задержали кошевого, его уже отправили в Москву на царский суд. А после вопросил, что же делать нам, сечевому товариществу?
Сразу после этих слов молчание, с которым казаки выслушали речь старшины, взорвалось криками возмущения, всеобщим недовольством. Выждав минуту, Войсковой судья поднял руку, собравшиеся постепенно унялись, вновь наступила тишина. После ведущий Раду веско заметил:
— Братья-казаки, криком делу не поможешь. Нам надо крепко подумать, как выручить своего атамана. Оставлять его в беде мы не можем, но и идти против Московского царства, силой отбивать Ивана Дмитриевича, тоже. Посему выступать только с резонным словом и не сразу всем, а по одному, поднимайте руку, я вызову.
Из массы желающих выступить первым он дал слово крепкому жилистому казаку лет сорока:
— Говори, Михаил Степанович, Круг слушает тебя.
Казак степенно вышел на свободное место, разгладил усы, потом громким басистым голосом заявил:
— Братья-казаки! Коль руки у нас повязаны, то остается обратиться с челобитной к царю. Надо отправить в Москву ходоков от товарищества, свидеться с государем, убедить его в лживости навета. Порукой верности наших слов будет грамота от общества, которую нам надо всем миром написать и заверить собственноручно. Готов сам отправиться с докукой к царю.
Казаки одобрительными криками: Верно, Михаил Степанович, — поддержали собрата, последующие выступающие в основном согласились с первым предложением, вносили свои дополнения и уточнения. Войсковой судья подвел итог всеобщего мнения и предложил выбрать ходоков от Сечи и составить грамоту, которой немедля займется Войсковой писарь и огласят на Раде для одобрения. Все согласились, началось выдвижение делегатов. Меня как-будто осенило, подтолкнуло что-то, неожиданно для себя поднял руку и громко, на весь круг, выкрикнул своим ломающимся баритоном:
— Федор Максимович, дозвольте слово молвить!
Судья недоуменно посмотрел на меня, что это за молодой казак, осмелившийся вмешаться во взрослые дела, потом вспомнил, с улыбкой ответил:
— А, тот самый лихой джура, взявший коня на Покров! Ну, говори, только по делу, не мешкая, не допекай старших.
Выхожу из круга на середину, представляюсь: Казак Капуловского куреня Иван Свирьков, — а после продолжаю:
— Господа лыцари, прошу направить в Москву с ходоками и меня. Я ученик характерника, могу уже многое. В Москве наших ходоков, думаю, ждут препоны, особенно, если против Ивана Дмитриевича строят козни власть имущие, просто не допустят к царю. Я своими еще скромными способностями смогу как-то помочь казачьему братству в сим деле, повлиять на царских дьяков, ведающих приемом к государю.
Войсковой судья и казаки молчали после моих слов минуту, а потом кто-то крикнул: А ведь дело говорит молодой, есть толк в его речи!
Круг принял мое предложение, меня тоже включили в делегацию. В нее всего вошли семь казаков во главе с есаулом Василием Крыловским, все в возрасте, степенные, так что я как самый молодой исполнял при них всякие хлопоты, связанные с поездкой. Рада еще приняла челобитную грамоту, составленную Войсковым писарем с небольшими добавлениями, в канцелярии выправили нам подорожную грамоту. Снарядились в путь, каждый одвуконь, я взял Яшку и Крепыша, хотя наставник предложил вместо молодого жеребца своего гнедого, но все же решил по своему, надо коня приучать к дальним походам. Выучку Крепыш прошел успешно, с ним у меня отношения наладились сразу, да и Яшка привык, примирился с новичком. Едва успел заскочить к Кате, распрощался с родными и, нагруженный домашними припасами, отправился со всеми в долгий путь.
Нас сопровождают три десятка казаков, путь небезопасный, татей и других лихих людей на дорогах хватает, да и после недавно подавленного мятежа Степана Разина в степи еще много неприкаянных его соратников, занимающихся разбоем. Часть из них прибилась к Сечи, кошевой принял их, что добавило повода недругам Сирко очернить его перед царским двором. Как мне объяснили бывалые казаки, дорога наша лежит до Полтавы, оттуда направимся по тракту через Сумы, Рыльск и Севск к Брянску, дальше на Калугу и до самой Москвы. Путь длиною 1200 верст, времени уйдет около месяца и то, если дороги не развезет. Сейчас, в апреле, в степи дороги больше сухие, в низинах и балках еще грязь, а как выпадет на Брянщине, пока неведомо. Но к тому сроку должно подсохнуть, так что особых трудностей в дороге не должно быть.
