Князь Барбашин 4

Потому как ещё до того, как один попаданец начал влиять на внутреннюю политику страны, в ней началось активное освоение и заселение территории Центрального Черноземья бежавшими на юг крестьянами, переселяемыми централизованно служилыми людьми и сосланными в наказание преступниками. И даже "черкасы" — эти донские казаки-разбойники — активно стали вливаться в ряды служилого населения Русского государства, при этом подвергаясь неосознаваемой властями русификации. Да, никаких указов из Москвы по этому вопросу не шло, просто отдельные воеводы на местах проводили активную политику ассимиляции, поощряя браки русских девушек с казаками и крещение их в православие, если до той поры они были язычниками или последователями "мехмедовой веры".

Необходимость освоения данных земель диктовалась природно-климатическими условиями ведения сельского хозяйства: в землях Центрального Черноземья они обеспечивали более высокую урожайность сельскохозяйственных культур, вот только освоению территории препятствовали обстоятельства геополитического характера. Увы, но южные границы региона соприкасались с "Диким полем", где находились кочевья ногайских племён и через которую отряды Крымского ханства совершали свои набеги на Русь.

Однако вынос Большой Черты далеко на юг позволил начать уже поистине масштабный процесс интенсивной колонизации выгодной в хозяйственном плане территории. Вокруг крепостей основывались слободы, деревни и села, заселяемые крестьянами из других земель. Служилым людям же были пожалованы земли, на которых те также устраивали деревни и села.

Однако почти половину новоприсоединённых земель по царскому указу отдали черносошным крестьянам, правда, при этом сильно ограничив их раздробляющий зуд. Особым уложением царя и Думы было принято решение о том, что владельцам черносошных наделов дробить свои хозяйства для обеспечения землёй наследников категорически запрещено. Есть свободные земли — распахивай. Нет — отъезжай в другую местность. Не сказать, что крестьянам это особо понравилось, но и большого неприятия тоже не вызвало. Всё же нераспаханной земли на югах было немеряно. Дума же, занятая более важными вопросами, подобное Уложение подмахнула почти не глядя. Их интересов это практически не касалось, а просчитать на сто и более лет вперёд, дано не каждому.

В общем, черносошные крестьяне валом повалили из северных земель, где по природным условиям крестьянствовать с каждым годом становилось всё сложнее и сложнее, на юг. И первыми, кто обратил на них пристальное внимание стали воеводы окрестных крепостей. Несмотря на все старания, людей для засечной стражи по-прежнему не хватало. А тут под боком расселяются десятки незанятых на службе людишек. Вот только черносошные крестьяне — это вам не холопы, они люди вольные и налоги в царскую казну платящие. Да и хлебушек, овощи да мясо, что на прокорм засечных полков шли, тоже ведь они производили. И потому трогать их воеводы не смели, однако идею одному княжескому клану подкинули. С которой тот и вышел перед думцами на очередном совещании, предварительно обговорив всё с Немым. Идея была проста и неоригинальна. И представляла из себя что-то вроде индельты и однодворцев в одном флаконе.

Барбашин предложил в случае военной опасности собирать с земли не только простых людей, что в основном и шли в посоху, а ещё и людей "зборных". То есть тех, кто придёт не копать землю, а полноценно воевать. И потому требования к ним должны быть тоже особыми. Что-то вроде: "людей на конех в саадацех, которые б люди были собою добры, и молоды, и резвы, из луков и из пищалей стреляти горазди, и на ртах (лыжах) ходити умели, и рты у них были у всех". А чтобы не плодить лишние сущности, дать всей этой массе призывных единое имя: "даточных людей", то есть людей, которых "давали" (выставляли) на службу определённые группы населения. Ведь одними черносошными крестьянами князь обходиться не собирался и предлагал собирать подобные ополчения и со всего городского населения, не деля его на белые и чёрные слободы.

По его мнению, каждый ратник должен был иметь с собой следующий "наряд": саадак или тул с луком и со стрелами, пищаль, рогатину или сулицу и топорик. То есть, населению приказывалось бы выставить людей в полном вооружении, снаряжении и на лыжах; и население же обыкновенно и содержало бы своих "зборных" людей во время их службы и в военное и в мирное время. Потому как чтобы те люди не стали просто смазкой для чужих мечей, надобно их хотя бы раз в год, по зиме, когда работ у крестьян по минимуму, собирать для учений ратных. Платить же за них должна была волость или город, выдавая по восемь гривен в месяц на человека, для чего с них собирали специальный налог, который шёл не в государеву казну, а местную скарбницу, и куда "зборные" люди должны были вернуть остатки выданного жалования, буде вернуться из похода ранее намеченного.

А чтобы счёт тем людям и деньгам вести, нужно думцам выработать чёткие правила со скольких дворов предстоит выставлять одного ратника. Заодно и дворян, что в дальние походы по "худости своей" ходить перестали, служить обяжут, поставив их над "зборными" людьми командирами. А коль какой дворянин не желает с пехотой ногами грязь месить, так пусть либо в послужильцы к кому записывается, либо нужную сброю подыскивает, пока его поместья не лишили. Осадная служба, конечно, тоже нужна, но и поместный оклад такому урезать необходимо до самого минимума. А то, как следить, чтобы при верстаниях среди новиков не было "поповых и мужичьих детей, и холопей боярских, и слуг монастырских", так это они первые, а как службу полковую нести, так худы, сиры да убоги.

В общем, вышел Иван Иванович к думцам с готовой реформой, а получил в ответ свару, да такую, что и литовские дела на задний план отошли. Ведь крестьянских да городских дворов по Руси во многократ более чем дворянских и что же это получается, многим знатным людям придётся мужичьём командовать? Дворянского то ополчения на всех не хватит! Можно, конечно, спихнуть ту службу на худые рода, но как тогда с местничеством быть. А не считать ту службу за службу не получится. И что, тот же Ванька Ватутин на мужичье в большие воеводы выйдет и его с того равным считать? И ведь только-только вопрос со стрельцами утрясли и вот опять Шуйские воду мутят...

Однако Василию Ивановичу мысль о "зборных" людях понравилась. Ведь таким образом он практически бесплатно получал несколько тысяч конно-пеших воинов, с которыми можно было бы и в поле воевать, и города осаждать-защищать. Так что поспорив ещё пару заседаний, покричав, да едва не потаскав друг друга за бороды, приняла Дума очередное Уложение, которое теперь тяжким бременем легло на воеводские плечи. Это ведь отписать легко, а воеводе теперь ходи да понукай общину и слободы, чтобы скорее царское пожелание исполняли, да молодых мужиков для воинского обучения выделяли. Но делать нечего, бумага есть, так что сполняй царский указ воевода.

Вот только подобных Уложений и дополнений накопилось за последние годы столько, что в них сам чёрт голову сломит. Причём часты стали случаи, когда новые указы противоречили старым, меняя сказанное в них чуть ли не на прямо противоположное. А поскольку люди всё чаще стали обращаться в суды, то с этим нужно было что-то делать. Точнее, что делать всем было понятно: надобно было собрать все законодательные акты, вычитать их и привести всё к единому пониманию. Работа адская, но необходимая. А потому при дворе была создана Особая комиссия, которую возглавил боярин князь Шуйский Василий Васильевич и дьяк Милославский Данила Терентьевич. Сами они, конечно, весь ворох бумаг не перечитывали (вот ещё, для того дьяки да подьячие имеются), но общей информацией владели. И итог их деятельности получался плачевный: по всему выходило, что надобно было переписывать почти всё, что за эти полвека издано было, а это било по интересам многих родов и корпораций, как служивых, так и торговых.

Кроме того, наиболее просвещённым думцам всё яснее становилась насущная необходимость реформ. И не только военных, но и в области административно-судебного управления, финансов, землевладения, церкви и всей прочей жизни государственной. То, что было новым при Иване Васильевиче, хорошим в первые годы правления Василия Ивановича, нынче уже выглядело архаично и слабо удовлетворяло требованиям времени. Но начать столь кардинальную перестройку опасались и сама Дума, и государь. Ибо порой большие реформы могут снести не только реформаторов, но и само государство. Вот и отделываясь пока полумерами, что только запутывало ситуацию ещё больше.

В результате и царь, и бояре медленно, но неизбежно приходили к мысли о том, что раз необходимость реформ давно назрела, но при этом никто не желает, чтобы их проведение вызвали внутреннюю смуту, то пришла пора обратиться ко всей земле Русской, дабы она сама решила, что ей нужно, а от чего и отказаться пришла пора. Это ведь против царя или клана, пусть и самого мощного, противники реформ восстать могут. А против земли идти, что против ветра мочиться: нужду-то справишь, но и сам весь мокрый от собственной струи будешь.

Вот только знаменитая осторожность Василия Ивановича теперь играла и против созыва Земского собора. Ему казалось, что этот шаг лишит его власти самовластья. А он это самое самовластье ведь всю жизнь обустраивал. Вот и думал государь думу тяжкую. Так и так прикидывал, но верного ответа (для себя верного) не находил. С одной стороны, понимал, что нельзя оставлять подобное наследие наследнику, а с другой хотелось, чтобы оное как бы само собой рассосалось. И ведь в иной истории так и получилось: разгребать все эти авгиевы конюшни пришлось уже сыну Василия Ивановича, Ивану Васильевичу. Вот только на этот раз страна развивалась излишне стремительно и потому к критической точке подошла тоже раньше, чем в ином прошлом-будущем. Да, ещё не случилось боярского правления, когда закон был попран правом силы, но ведь и перемены в жизни были далеко не теми, что тогда. Они — эти веяния — всё сильнее будоражили всё русское общество. И теперь не только книжники да знать яро спорили меж собой, как им обустроить землю русскую. Своего хотели и купцы, и промышленники, и даже крестьяне, вовсе не желавшие оказаться в крепости, как их соседи литвины. И чем дольше думал Василий Иванович, тем яснее понимал, что надобно ему, на подобии церковного собора, собирать собор всей землицы Русской — Земский собор. Который и узаконит все те перемены, что рождались сейчас в головах его подданных. Понимал, но привычно не спешил, живя по поговорке: семь раз отмерь — один отрежь.

* * *

*

Иоганн фон Хойя в задумчивости сидел у растворенного настежь окна. Только что окончился ливень, пришедший с моря, порывистый ветер разорвал сплошной покров туч и город весь засверкал солнечными бликами в тысячах луж и лужиц. Вот уже четыре года он был штатгальтером Выборга — этого восточного оплота Швеции. И, надо сказать, эта доля ему нравилась. Он устроил себе большой двор, часто проводил балы и празднества, принимал гостей и даже послов. Потому что его шурин — шведский король — доверил ему право вести переговоры с Любеком о королевском долге. И он настолько возгордился, что, когда русские напали на Ливонию, даже начал вести переговоры с Ревелем, предлагая тому перейти под руку шведского короля. Правда сам Густав оказался не в восторге от его инициативы, и переговоры пришлось свернуть. Зато Выборг стал настоящим пристанищем для тех рыцарей Ордена, что не пожелали служить восточному варвару, но и не имели возможности вернуться в империю, родом откуда были их предки. Все они принесли оммаж графу, став его светскими вассалами и наполнив двор теми, кого ему так не хватало — людьми с гербом и родословной.

Но беззаботная жизнь продлилась недолго: сначала на Швецию обрушился вал восстаний, да такой, что зашатался сам трон под родственником, а после в большую политическую игру вернулся Кристиан. И тотчас в Выборг примчался Хармен Исраэл с просьбой (а скорее даже с требованием) о погашении долгов Густава Вазы перед любекцами. Нет, он не требовал отдать всё и сейчас, но хотел увеличить выход и получить гарантии в том, что все долги будут своевременно выплачены. А также в том, что Швеция поможет Любеку в борьбе с вернувшимся узурпатором. И чёрт же его дёрнул дать купцам своё поручительство в том. Ведь, как оказалось, ни платить лишку, ни вступать в борьбу Густав не собирался. Вот только его письмо, в котором он излагал своё видение ситуации, прибыло в Выборг слишком поздно...

А виноват во всём был всё тот же Кристиан. Став норвежским королём, он, понимая, что его возвращению мало кто будет рад, поступил весьма хитроумно. Не ожидавшие его высадки датчане не озаботились о сохранении тайны и в руки сторонников Кристиана попали не только документы, проливающие свет на восстание Дальюнкера, но и ценные свидетели, в виде той же вдовы Ингерд Оттесдоттер или Нильса Фалькадла.

Оценив полученное, норвежский король немедленно предложил Густаву забыть прошлое и заключить между странами договор, по которому он отказывается от своих прав на шведскую корону в пользу Густава и его потомков. В ответ же он просил всего лишь не вступать в союз с врагами Кристиана и разрешить торговлю между двумя странами.

Густав, получив такое предложение, задумался. Слишком много крови было между ним и Кристианом, да и любекцы, которых в Швеции хватало, потребовали не вступать с узурпатором ни в какие переговоры. Вот только Кристиан не только предложил мир, но и пообещал приоткрыть завесу тайны над тем, откуда взялись те проблемы, что сейчас сотрясали Швецию. И заинтригованный Густав всё же прислал своих послов в Осло. И не прогадал. Им были предъявлены письма, подписанные бывшим королевским наместником Лунге, по которому выходило, что восстание Нильса Стуре финансировали из Копенгагена. А чуть позже привезли из Нидароса и вдову Ингерд Оттесдоттер, которая поведала под присягой, как мятежники собирались в её доме, и она даже хотела выдать свою дочь за Нильса Стуре в надежде на то, что та станет шведской королевой.

Скандал получился преизрядный, а по итогу Густав Ваза решительно порвал все отношения с Фредериком и заключил с Кристианом столь желанный для того договор. И даже разрешил ему воспользоваться шведским перешейком, что отделяли земли Норвегии от датской Сконе, по которому норвежская армия и промаршировала, наплевав на ганзейскую блокаду Зунда.

От подобной эскапады Любек пришёл в бешенство и в Выборг вновь примчался Хармен Исраэл, намекая Хою, что тот дал своё слово. На что граф, вспылив, сказал, что он не король, а всего лишь голос короля. И почему бы уважаемому купцу не поехать в Стокгольм с подобными претензиями. И тут ганзейский посланник сумел удивить графа. Он не стал вступать в дискуссию, зато практически прямым текстом предложил графу отложиться от Густава, образовав для начала собственное государство, а после, пользуясь родством с Вазами, примерить и шведскую корону. Разумеется, всё это стоит немалых денег, но Любек готов был оплатить часть расходов, если граф предоставит ему особые права в своих владениях.