Не будите Зверя!

Где я?

Но память была пуста и тяжела, словно свинцовый шар. Мысли ворочались тяжело, словно мельничные жернова.

Сверху щелкнуло и волна ледяного воздуха ударила в лицо. Легкие сжались в спазме, судорожно втягивая струю, пахнущую озоном и стерильным металлом. Болело все, что только могло и, даже то, что не могло.

Кто я?

Память возвращалась словно нехотя. Я — Марк Воронов. Сорока лет. Бывший физик, а ныне то ли заключенный, то ли добровольный первопроходец Марса.

По коже переносицы медленно поползла капля влаги, оставляя влажную и ледяную дорожку, скатилась к виску. Он вздрогнул. По телу пробежала дрожь — первый признак того, что нервы еще живы. Мускулы на руках и ногах заныли тупой, нарастающей болью, словно их неделю выкручивали в тисках.

Снова щелчок, резкий и короткий. Что-то невидимое зажужжало, и по коже пробежали сотни крошечных иголок — электростимуляция, заставляя кровь двигаться быстрее, насильно возвращая тело к жизни. В горле запершило. Он попытался кашлять, и это получилось — хрипло, беззвучно, срывая остатки сил. Тело — чужой, словно из ваты и, невероятно тяжелое.

— Марк Воронов, — прозвучал над ухом механический, лишенный интонации голос. — Процесс реактивации завершен. Открытие крышки через три... два... один...

Створки капсулы с шипением разошлись. Хлынул свет. Марк застонал, пытаясь приподнять голову. Над головой на высоте метров двух нависал матовый потолок отсека, по которому бежали багровые отсветы сигнальных ламп. В глазах помутнело от яркого света, и он с трудом проморгался.

Марс... — пронеслось в голове обрывком чужой мысли. — Орбита... 'Енисей' ...

Он открыл глаза и увидел Адама Голдберга, начальника колонии. Ухоженное, полное лицо расплылось в улыбке доброго дядюшки, но это впечатление мгновенно рушилось, стоило встретиться взглядами. Жесткий прищур и цепкие, колючие глаза выдавали холодную расчетливость, притаившуюся за маской благодушия. Разглядеть эту двойственность мог лишь тот, кто достаточно внимателен.

— Поздравляю с возвращением в мир живых, — в голосе звучало недовольство. — Времени рассиживаться у нас нет! Так что планы поменялись. Вы — в первом десанте на Марс. Отправляйтесь на транспортную палубу готовить посадочный модуль.

Глаза его предательски вильнули в сторону, он исчез из виду.

Марк заставил себя подняться из капсулы, и мир накренился. Каждая мышца ныла, протестуя против нагрузки, а собственное тело казалось чужой, неподъемной ношей. Он заковылял по каюте, судорожно цепляясь за поручни, вышел в коридор. Лишь слабая 'лунная' сила тяжести на палубе корабля, создаваемая ее вращением — примерно один оборот за десять секунд, удержала от позорного падения.

Он остановился, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух, словно шершавая пакля, застревал в горле.

Взгляд, бесцельно скользнув по серой обшивке, наткнулся на ближайший иллюминатор — и все внутри оборвалось.

Огромный, безмолвный и неумолимый, красно-коричневый шар Марса заполнил собой все. Это был не ласковый, уютный голубой мрамор Земли, где любили и ждали его Анна и дети. Это был исполинский щит бога войны: ядовито-охряные пустоши, багровые, словно вспоротые вены, пропасти, черные, как проказа, пятна гигантских каньонов.

А на краю ржавого диска, словно сторожевой бастион, вздымался в багровое небо грандиозный Олимп. Его вершину, недосягаемую и гордую, не венчали облака — лишь струилась над ней редкая марсианская дымка, поднятая с равнин, словно ядовитое дыхание самой планеты. Этот блеклый нимб мерцал в свете, отчужденный и холодный, будто последнее предупреждение: здесь вам не рады.

— Афигеть! Афигеть! — он хотел бы высказаться круче, но сам себе запретил. Отвернувшись, двинулся дальше.

Воздух у двери пассажирской палубы холодный и остро пах озоном. Марк взялся за штурвал гермолюка, закрывавшего проход на грузовую палубу и тут взгляд наткнулся на крайнюю в ряду капсулу. Ее индикаторы были темными, словно потухшие угли. Сквозь матовое стекло виднелась застывшая в неестественной позе неподвижная фигура человека.

И мурашки страха пробежали по спине ледяной волной, он застыл и отвернулся. Технология анабиоза, экспериментальная, не до конца проверенная, с помощью которой пытались сэкономить припасы необходимые для полуторамесячного полета к Марсу, забрала первую жертву. Он так и не решился подойти к капсуле, прочитать имя на табло. За два долгих месяца в тренировочном лагере будущие колонисты Марса перезнакомились, стали если не друзьями, то сослуживцами, чьи лица знакомы до боли. Теперь одно из этих лиц смотрело, не моргая мертвым взглядом из-за матового стекла. И то, что именно он выжил -чистое везение. И эта мысль была невыносимой...

Марк с двумя техниками, немного раньше вышедших из анабиоза и бледных, словно мертвецы, заканчивали предстартовый осмотр посадочного модуля, когда один из них, оглянувшись, прошептал ему на ухо страшную цифру:

— Пятеро. Пятеро не вышли из анабиоза. Твари.

Слово 'пятеро' повисло в воздухе, раскаленное и безжалостное. Оно означало, что их миссия с самого начала висела на волоске. И что все они не покорители космоса, а подопытные кролики в огромной, бездушной лаборатории.

Марк замер.

'Я выберусь из этой пропасти, я непременно выберусь, чего бы это мне не стоило!'

Ему стали до боли близки судьбы всех, кого перемололи жернова системы. Ни один экономический трактат, ни одно логическое доказательство тщетности индивидуализма не оказало на него такого воздействия, как видение социальной пропасти изнутри, отчаянное чувство скольжения вниз — на ее дно.

Его неудержимый индивидуализм вышибли из него и столь же успешно вколотили в него нечто другое. Он словно родился заново.

Время до старта посадочного модуля он провел у иллюминатора, где на фоне угольной бездны космоса с колючими искорками звезд: красных, белых, желтых, висело трехгранное веретено с неровным шариком по центру, гребнями по всей длине и дисками по оконечностям. Марку корабль 'Франклин Рузвельт' — ядерный транспортно-энергетический модуль — казался похожим на гигантскую летающую змею, скользящую по бездонной черноте космоса.

'Знакомые очертания... Трехгранная ферма, сто двадцать метров... 'Франклин Рузвельт'. — Губы сложились в горькую усмешку. — Атомный реактор нового поколения, радиаторы, отводящие тепло в пустоту космоса, ионные двигатели повышенной мощности... Вся эта мощь — и не наша. Жаль.'

Странное чувство — видеть корабль не на экране, в виде чертежей и симуляций, а здесь, за стеклом иллюминатора. Живым. Мы в КБ 'Энергия' проектировали его почти что близнеца, 'Михаила Ломоносова'. Он на пять метров длиннее, а в остальном -похож словно близнец. Сидя сейчас в этой консервной банке, будто на тринадцать лет назад проваливаешься, в юность, где мы с ребятами сутками не вылезали из КБ, бредили проектом реактора и двигателей. Помню жаркие споры, до хрипоты... Один раз так разошлись, что едва не схватили друг друга за грудки, отстаивая собственную схему радиатора. Мы предлагали более эффективную, но американцы, как всегда, уперлись в собственный вариант.

Признать надо — их центрифуги, вращающие пассажирскую и грузовую палубы, спасая от атрофии мышц, работают безупречно. Как швейцарские часы. Вращаются в противоположные стороны, гася момент — умно, черт возьми.

Жаль, нашего 'Ломоносова' так и не заложили. Я сгоряча, в обиде принял предложение сербов и махнул в Белград. И не жалею — иначе не встретил бы самую замечательную женщину на свете. Но легкая, едкая горечь осталась... 'Что бы было, если бы.'

...Вся эта мощь служила одной цели — доставить подопытных кроликов к месту ссылки. Мысли о жене и детях прогнали прочь горечь. Но знать, как устроена каждый болт в летящей тюрьме, — это особая форма пытки'.

* * *

Прошло два месяца после высадки на Марс.

Дзинь — тихо брякнул телефон, и Марк с трудом разлепил глаза. Тяжело вздохнув, поднялся с койки. Выспался он плохо — снилась всякая чушь, почти кошмары, но от работы никуда не денешься! Штрафы за опоздание конские, а злостного нарушителя могут и в карцер посадить!

В комнате тишина, нарушаемая ровным посапыванием Джона — он пришел с ночной смены и спал, закутавшись в одеяло с головой, словно куколка бабочки в кокон.

Неспешно прошлепал босиком по холодному полу в душевую. 'Черт... Недавно опять на мокром полу шлепнулся... Слава богу, что хоть на Марсе гравитация втрое слабее земной и падать не больно — скорее, нелепо и медленно, точь-в-точь как в дурном сне.'

Простоял под упругими струями душа 'до упора', пока не раздался безразличный голос искусственного интеллекта:

— Утренний лимит воды исчерпан.

Струя мгновенно иссякла.

'Что ж, и ладно', — подумал Марк, вытерся насухо и вышел. Стояла такая тишина, что стало слышно, как Джон перестал сопеть. Он потянулся к встроенному в стену шкафчику и коснулся сенсора. Дверцы открылись, но банка кофе оказалась девственно пуста. Разочарованно хмыкнул — придется идти в столовую. Не удастся, как любил, насладиться за утренней чашкой одиночеством.

С застывшим взглядом приблизился к круглому иллюминатору. За бронестеклом — панорама чужого мира. В пустыне тихо и по-утреннему сумрачно Ветер, вечный ветер, неумолимо шуршал песком, гнал по поверхности полупрозрачные, веретенообразные призраки причудливых пыльных вихрей.

Светло-голубой апельсин солнца еще только высунул бледно-голубой краешек над нереально близким горизонтом. Небо над ним отливало темной лазурью, а на севере гигантским базальтовым монолитом застыла гора Аскрийская. Ее черный силуэт резко контрастировал с голубеющей полосой зари.

Безжизненная равнина, за бронестеклом, выстлана бархатной ржавой пылью и усеяна осколками базальта — черными и острыми, словно осколки ночи. В полукилометре поблескивали на свету солнечные панели, но истинным сердцем базы была компактная атомная станция — она одна давала и свет, и тепло.

Над светилом небо постепенно светлело, отливая лазурью — это кристаллики метана в тонкой атмосфере преломляли лучи. А ниже небосвод медленно заливался приглушенными розоватыми тонами. Но это не земная заря — марсианское утро окрашено в выцветший, безжизненно-гламурный оттенок.

Он смотрел на инопланетный пейзаж, и на душе становилось муторно и тревожно, словно при расчете траектории астероида, который с неумолимой точностью должен столкнуться с твоим домом.

Сотни раз видел мрачные и величественные ландшафты мертвой планеты, так не похожие на полную жизни голубую Землю. И каждый раз это давило с необычайной силой. Солнце поднялось еще выше и прогнало задержавшийся в ямах и расселинах мрак и пустыня приобрела более-менее привычный вид. Над тускло-красной почвой стлался туман, совсем как на Земле. Ветер гнал с запада самые настоящие облака — они даже тень отбрасывали, вот только дождем не проливались. Никогда... Правда, иней зимой или ночью случался, даже снег выпадал порой — лежал тонким слоем и не таял по несколько месяцев подряд.

Отвернулся, взгляд упал на фоторамку. Из-за пластика глядели родные лица. По жестким, усталым губам скользнула невольная улыбка.

Спустя полчаса он решительной походкой шел на работу, изредка, в знак приветствия встречных, подымая руку. Тоннели, соединяющие жилые пещеры, с каждым днем формировали лабиринт подземной базы 'Красный рассвет'. Строители привыкли к красноватому сумраку и вечной тишине подземелий, редко нарушаемой гулом техники и людских голосов.

Серый, все тот же серый коридор, слабо освещенный, стерильный. Сухо. Серо. Безлико. Шаг за шагом. Сто сорок дверей и несколько незанятых. Их потенциальные обитатели не дожили до высадки. А в планах — строительство десятков тысяч... Неужели это станет реальностью?

Серые своды проплывали мимо, однообразные, как кадры зацикленного видео. Население превысит десять тысяч, — вспомнил Марк сухие строчки из меморандума миссии. Десять тысяч человек. Не просто сотрудников базы, а целый город. Со своими школами, куда будут бегать дети. С больницей и роддомом, где будут рождаться новые марсиане. С магазинами... Что они будут продавать в магазинах? Марсианские сувениры? Мысль показалась ему одновременно нелепой и грандиозной.

Да тут много чего странного и нелогичного! Людей не хватает катастрофически, а Голдберг два месяца таскает бригаду из десяти человек по окрестностям. Уходят на дни, с ценным оборудованием. Но что они ищут? Не ресурсы — результатов нет. Не разведка — карты давно составлены. В чем же подвох?

Нет, здесь что-то не так. Голдберг что-то скрывает. Но что? Непонятно.

За очередным поворотом, у двери с номером '1' — кабинета и жилого модуля начальника колонии, — путь, как обычно, преграждал гусеничный робот-полицейский. Дурачье! Чего они боятся? Мы в одной лодке, на краю света. Провожаемый поворотом безразличного зрачка камеры робота, Марк прошел дальше.

Придет время и, туннели уйдут вглубь скалы на полтораста метров. Настоящий подземный мир, спрятанный от радиации и песчаных бурь. С жилыми уровнями, мастерскими, а между ними — городские сады. Не гидропонные фермы ради калорий и кислорода, а настоящие парки, где слышен шелест листьев, а не только гул вентиляции. Где плещутся пруды, возможно, даже с рыбой и животными. Кошками, например. Без котов город — не город.

Уголком сознания он отметил, как далеко они продвинулись. Вспомнились первые дни: ночлеги в холодных спускаемых модулях, работа на износ. Теперь были коридоры базы и относительный комфорт. Но неприятный осадок от тех воспоминаний оставался. Он с силой тряхнул головой, словно отгоняя назойливую мошкару, и прогнал прочь неприятные воспоминания.

'Самообеспечивающийся', — ключевое слово из всех докладов. Производить все: от хлеба и картошки до, черт возьми, автомобилей. Не роверы для геологов, а личные электромобили для... для поездок в гости? На свидание? Абсурд.

Но именно этот абсурд и есть их главная цель. К концу первых десяти лет... около 10 тысяч человек. Десять лет технической и ресурсной поддержки с Земли, гигантский насос, выкачивающий из старого дома оборудование, умы и надежды. А потом — отсоединить шланг. И посмотреть, поплывет ли их хрупкий ковчег дальше сам.

Он дошел до конца коридора, до тяжелой гермодвери, за которой его ждал проходческий щит и восьмичасовая рабочая смена. Десять тысяч, — еще раз повторил про себя, берясь за рычаг. А пока что двести шестьдесят пять, включая охранников и начальника колонии Голдберга.

Глухо щелкнуло и рычаг провернулся. Дверь открылась, и Марк шагнул в проем, оставив город будущего за спиной, в серой мгле коридора.

Глава 7

Вечер окутал марсианскую колонию бархатным мраком, в котором парили две луны — Фобос и Деймос. Звезды, не приглушенные дымкой земной атмосферы, горели за бронестеклом иллюминаторов на фоне чернильно-черного неба яростными бриллиантовыми точками. Где-то там на орбите крутится 'Енисей'. 'Франклин Рузвельт' ушел к Земле за свежим мясом — новыми колонистами.