Фантасмагория. Щит

— Не разувайтесь, проходите так. Чистота пола не является отличительной особенностью моего жилища. Никому ничего я не сообщал. Но только что обнаружил, что пока был на работе, кто-то здесь побывал. Все перерыли, но вроде бы ничего не взяли. Надо будет сменить замок.

— Для профессионалов любой замок не проблема.

— Ну, не сидеть же сложа руки. Пусть небольшая, но помеха им будет, — сказал Валентин Николаевич, доставая портфель Павла Захаровича с антресолей. — Вот, посмотрите, в порядке ли ваши рукописи.

Павел Захарович, все же снявший ботинки, дрожащими от нетерпения руками вытащил листы с записями и стал быстро перебирать их.

— Да, все на месте. Это наш лабораторный дневник. Откровенно говоря, я переживал за его сохранность. Столько труда было вложено, столько времени потрачено! Вряд ли удастся такое повторить. Времена меняются, и мы с ними.

— А вот ваши пластины. Правда, хорошо припрятал? Трудно было догадаться, что в ведре лежит еще что-то кроме картошки.

Валентин Николаевич обратил внимание, что Павел Захарович переминается босыми ногами по грязному полу, носок у него на левой ноге с дыркой. Покопался в груде обуви, сваленной в прихожей, добыл тапки, что когда-то носил Гена. Заставил гостя надеть их.

Поставил чайник, прополоскал заварочный. Стал соображать, какое угощение сварганить. Давно у него была припрятана баночка шпрот — для Гены. Да, видно, выпала ей иная судьба. Еще есть кусок колбасы. Краковской. Жаль, что чересчур жирная. Чай, бутерброды — все, что он может выставить на стол. Не то, что у Натана Михайловича, но, впрочем, вполне достойно.

— Садитесь сюда. Будем пить чай.

— Спасибо. Не откажусь, пожалуй. Мне еще предстоит дальняя дорога.

Пока Валентин Николаевич суетился, неумело сервируя стол, Павел Захарович бережно перелистывал свои бумаги, что-то бормоча себе под нос. Пакет с пластинами положил рядом на соседний стул.

— Занятные штучки, — сказал Валентин Николаевич, указывая на пакет.

— Да, интересные. Четыре таблицы — столько же, сколько сторон света. Чувствуется в них и загадка, и огромная мощь. Я полагаю, что перед поездкой сюда спасся от инфаркта только благодаря тому, что они находились при мне. Однако до обстоятельного изучения этих таблиц у меня все руки не доходят. Кафтанов просил передать их ему, но я отказал. Он по натуре не ученый и может легко загубить эти месопотамские артефакты.

— Месопотамские?

— Так эти таблицы называл Федор Артурович.

— А кто такой Федор Артурович? Угощайтесь, прошу вас, без стеснения.

— Спасибо, Валентин м... Николаевич.

Павел Захарович плеснул в чашку каплю чайной заварки, положил четыре ложки сахара, обстоятельно размешал и с видимым удовольствием стал пить, причмокивая. Соорудил себе бутерброд.

— Я имел в виду Фиельструпа, участника студенческой научной экспедиции в Южную Америку.

— Студенческой? Экспедиции?

— Вы что, ничего не слышали о второй, после Лангсдорфа — если не считать скоротечный вояж Воейкова, географа, — российской научной экспедиции в Южную Америку?

— Как-то не пришлось. Я ведь бывший военный. Всю жизнь занимался другими делами. Не до географии было.

— О! — Павел Захарович откинулся на спинку стула. — Есть яркие страницы нашей истории, которые просто обязан знать каждый русский человек. Тем событиям, тем людям надо бы посвятить многотомные научные публикации и эпические художественные романы, снять киносериалы. В школьных учебниках посвятить целые главы. Назвать в их честь улицы и поселки. У нас же как всегда — что-то где-то упомянули, и все. Преступное пренебрежение!

То ли крошка, то ли глоток чая попали не в то горло, и Павел Захарович зашелся в кашле. Трясущимися руками полез в задний карман брюк, достал подозрительного цвета платок, вытерся им. Раскрасневшийся, долго приходил в себя, сипло дыша.

— Видите, сколько переживаний у меня вызывает этот пример людской неблагодарности? — спросил он Валентина Николаевича. Дождавшись утвердительного ответа, заговорил спокойнее: — Я не могу не нагрузить вас подробностями. В начале века одним из ключей, питающих научную мысль Петербурга, был студенческий кружок при лаборатории имени Лесгафта. Можно много говорить о людях, которые собирались там. Я упомяну лишь одного, кто чаще всех садился за рояль во время ежевечерних музицирований — Ян Домбровский, будущий президент Польской академии наук. И вот, темным зимним вечером начала 1914 года во время бурных дебатов члены этого кружка решили отправиться в экспедицию в Южную Америку, наименее исследованную тогда часть света.

Павел Захарович надкусил бутерброд, пожевал, запил глотком чая и продолжил:

— Вы только представьте себе: студенты — и детально спланированная научная экспедиция на противоположный край света, в дикие места, в терра инкогнито! Не в ближайшую пивную, не на танцульки в соседний пансион к благородным девицам, а экспедиция к черту на кулички! Возможно ли нечто подобное в наше время? С теперешними визами, бесконечными согласованиями, неуклюжей системой планирования, с современным финансированием науки? А кто поехал!? Да о каждом не только можно, а просто необходимо писать эпопеи! Их было пятеро. Старший — Иван Дмитриевич Стрельников, всего двадцати семи лет от роду, из крестьян. За плечами работа сельским учителем на малой родине — в Тамбовской губернии, семь месяцев тюрьмы за организацию учительского союза. Учебу в Петербурге он совмещал с длительными командировками в русскую зоологическую станцию в Виллафранке и в лабораторию Мечникова Парижского института Пастера, а также с преподавательской деятельностью на Коломенских курсах для рабочих. Какая бурная жизнь! А остальные участники!

Откашлявшись от души, Павел Захарович допил чай, попросил еще.

— По возвращению они продолжили учебу и успешно занимались научной и педагогической деятельностью — помимо Стрельникова, это зоолог Николай Парфентьевич Танасийчук и экономист Сергей Вениаминович Гейман, интересующийся этнографией. Исключение — антрополог, этнограф и филолог Генрих Генрихович Манизер, добровольцем ушедший на фронт Первой мировой и умерший от тифа в 1917 году на Южном фронте. О его потенциале говорит хотя бы тот факт, что в конце 1914 года он руководил земледельческой колонией индейского племени ботокудов, преподавал в школе на их языке. А косвенно также то, что его младший брат, Матвей, — знаменитый скульптор, автор посмертной маски Сталина. Не в полной мере реализовал себя и Федор Артурович Фиельструп, человек исключительных человеческих качеств. В 1933 году припомнили, что в двадцатых годах его принудительно мобилизовали в армию Колчака в качестве переводчика. Находясь под следствием, Федор Артурович при невыясненных обстоятельствах умер, реабилитирован в 1958 году.

— Возьмите еще бутерброд, — сказал Валентин Николаевич, — к шпротам добавьте колбасу — будет вкуснее.

— Спасибо. Так вот... А люди, встреченные нашими студентами во время странствий по Южной Америке! В бразильском городке Корумба их путь пересекся со знаменитым Фосеттом, тогда еще майором. Впоследствии он исчез в Амазонии — попадались вам публикации о полковнике Фосетте?

— Что-то читал. Даже фантастический рассказ про него есть.

— Во, а кроме Фосетта члены экспедиции долго гостили у Бертони, в близких друзьях которого были Кропоткин, Бакунин, Вера Засулич — в ее честь он назвал свою дочь. А какое было время, какие непознанные местности! Из Петербурга экспедиция отправилась в апреле 1914 года. Планировали доплыть до Буэнос-Айреса, откуда подняться вверх по рекам Парана и Пилькомайо. Управиться рассчитывали за 7-8 месяцев. Получилось — полтора года. Основное время провели в диких местах в самом сердце Южной Америки, где еще сохранились следы ужасной войны, в ходе которой было убито более девяносто процентов мужского населения Парагвая. Оно отстаивало свою народную республику, которую в наше время с полным основанием можно назвать первым социалистическим государством в мире...

Павел Захарович замолчал, восстанавливая дыхание.

— А пластины эти где они добыли? — спросил Валентин Николаевич.

— Еще не все собранные экспедицией материалы разобраны, не все записи прочитаны. Вероятно, их приобрел Фиельструп при раскопках в развалинах Кахамарильи или Пачаны. По приглашению Амбросетти он совершил путешествие вдоль берегов Южной Америки, побывал в Лиме. После его реабилитации личные его вещи передали в университетский фонд, но приступили к разборке только сейчас. Я хотел показать эти таблицы Щедровицкому, но из-за занятости он отказался даже взглянуть на них. Что ж, я сам займусь ими, когда опубликую результаты вот этих исследований. Можно сказать, главного итога всей моей жизни.

Павел Захарович погладил рукой рукописи, лежащие на соседнем стуле рядом с ним.

— Какие именно исследования, можно поинтересоваться?

— Могу рассказать — у меня нет секретов от таких людей, как вы. Моя лаборатория была создана для изучения эффектов суггестии в процессе образования.

— А нельзя ли попонятнее?

— Я из Томска. Преподаю в тамошнем университете. Извилистые научные тропы вынесли меня из математики в психологию. Заинтересовался, видите ли, обобщенными показателями учебного процесса. Лабораторию под меня сделали. Много чего мы понатворили за пятнадцать лет. Интересные результаты получили. Я уж стал мечтать о будущей общесоюзной школе. А тут — бац! — наступает смутное время, именуемое перестройкой. Начинается оптимизация академической науки. Закрываются самые элитарные подразделения — непрофильные и выдающие малопонятные результаты. Припоминают мне неосторожные слова о том, что чисто математическими методами доказывается, что практически все знания высшей школы, которыми пичкают студентов, есть субъективное мнение преподавателей, в свою очередь навязанное им другими преподавателями.

— То есть, то есть...

— То есть преподаватели гипнотизируют студентов, заставляя их поверить в то, что ранее внушили им. Объясняют теории и результаты экспериментов так, как ранее было внушено им. Получается, что наша система образования строится не по принципу "делай так, как я познаю мир", а по принципу "делай так, как меня раньше научили".

— Ну и что?

— Да ничего. Истончилась обратная связь: наука отрывается от природы, которую она призвана изучать. Новые научные открытия старательно вписываются в созданные ранее рамки, истинность которых принимается на веру.

— Спорно. Вдруг, вы чего-то недоучли? Не так поняли.

Павел Захарович заразительно рассмеялся:

— Ну конечно! Я могу ошибаться. Более того, наверняка ошибся, поскольку каждый человек есть неиссякаемый кладезь ошибок и заблуждений. Надо меня проверить?

— Надо.

— А для этого надо было сохранить мою лабораторию, а не разгонять ее! Впрочем... вполне возможно, что правильно сделали.

— Не успеваю следить за полетом вашей мысли.

— Дело в том, что у меня не осталось нормальных сотрудников. Всех толковых людей отсасывают к себе наши столицы. Это раньше можно было образовывать региональные научные школы. Скажем, Лобачевский заронил искру, и рядом с его университетом в Казанской духовной академии стали творить Снегирев с Несмеловым. А сейчас все молодые и многообещающие искорки устремляются либо сюда, либо на брега Невы. Как исключение, некоторое время, пока не потухнут, существуют в новосибирском Академгородке. Вся страна — как выжженная пустыня. Вы согласны со мной?

— Не могу ничего сказать. И по поводу школ, и по поводу гипнотизирования учащихся. По моему опыту, преподавание больше похоже на дрессировку. Примерно как собак натаскивают.

— По отдельным узким направлениям, дорогой Валентин Николаевич. Например, при обучении решать олимпиадные задачи или сдавать вступительные экзамены. В идеологической же области — только внушение. Там не натаскаешь. Моральный авторитет должен быть или высоко в небесах, или в далеком прошлом, иными словами — где-то очень и очень далеко. Как известно, нет пророков в своем отечестве.

— Не буду спорить.

— Здесь я в командировке, если можно так сказать. За свой счет. Пытался заинтересовать своими результатами столичные ученые круги. Не преуспел.

— Почему?

— Здесь тоже практически не осталось настоящих ученых. Щедровицкий по уши погружен в свои пространства. Столько разных нахлебников вокруг него вертится, что он не может переключиться ни на что иное. Никаноров же в еще худшем положении. Зиновьева принудили эмигрировать. Мамардашвили — уехать в Тбилиси. Больше, собственно говоря, никого и нет.

Безнадежно махнув рукой, Павел Захарович стал сооружать себе новый бутерброд.

— То, что наше образование суть результат внушения, суггестии и человеческие знания практически не подкреплены объективными фактами, еще не самое печальное, — сказал он, бросая в рот ранее надкусанный кусочек колбасы.

— А что может быть хуже?

— То, что наше мышление несбалансированно, — и это тоже можно показать чисто математическими методами. Мы умеем считать, как арифмометры, но не умеем творить. Случилось это потому, что на протяжении тысячелетий в начальной школе делается упор на обучение счету и умению читать и писать. В результате у людей работа левого, "логического" полушария мозга — у левшей, соответственно, правого — подавляет функционирование правого, оперирующего образами. Учителя, сами того не понимая, пытаются превратить нас в бездушные эвеэмы. Вот это — так настоящая, на мой взгляд, катастрофа.

— Интересно вас слушать! — воскликнул Валентин Николаевич. — А нельзя ли развить эту мысль?..

Павел Захарович оказался хорошим собеседником. Проговорили они, увлеченные друг другом, до позднего вечера.

Сидели бы еще, Валентин Николаевич уже прикидывал, где уложить своего гостя, но Павел Захарович, спохватившись, бросился собираться.

— У вас хорошо, но сегодня мне обязательно надо встретиться со своим старым товарищем, — сказал он. — Так что извините, но вынужден вас покинуть.

Бережно уложил рукописи в портфель. Повертел в руках пакет с пластинами. Вес его показался ему чрезмерным.

— Мое физическое состояние оставляет желать лучшего, — сказал Павел Захарович, — поэтому, если вы не возражаете, я до послезавтра оставлю таблицы у вас. Тем самым и Кафтанова не буду вводить в искушение. Вы не против, если послезавтра я еще раз вас навещу?

— Конечно! Вечерами я всегда дома, а пластины снова спрячу в ведро с картошкой.

Поговорили еще минут десять на пороге, пока Павел Захарович, в отчаянии махнув рукой, не помчался вниз по лестнице.

Посмотрев телевизор, сделав некие записи в "амбарной книге", перед тем, как лечь спать, Валентин Николаевич пошел на кухню помыть посуду, прибрать. Не любил он кухонного беспорядка.

Какая-то маленькая несуразица беспокоила его. Перебирая, что это может быть, понял: Павел Захарович говорил, что пластин четыре. А их пять. Неужели толстая четвертая пластина раскрылась на две только ему, ничтожному военному пенсионеру? Такого не может быть.

А потом пришло знание, обдавшее, казалось, физической болью: Павел Захарович мертв. Завтра днем обезображенное тело забавного старикана найдут на железнодорожной насыпи на перегоне Ашукинская-Калистово. Злополучный портфель подберет мальчишка, промышлявший мелкими кражами в электричках. Бумаги с бесценными записями выкинет.