| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Палаты также напоминали о прошлых временах:
Посредине стоял круглой стол красного дерева, возле него кресло, украшенное вызолоченною бронзою, а на стене висела географическая карта Малороссии, разделенной на полки.[97]
Таким же напоминанием о некогда бывшей Гетманщине воспринял Батурин и остатки дворцов Кирилла Разумовского князь Долгоруков во время первого путешествия в 1810 году:
Батурин — местечко, принадлежащее Разумовским. Само по себе оно ничего не значит: строение в нем бедное, положение места самое некрасивое. Здесь некогда была столица Малороссийских Гетманов. Фельдмаршал граф Кирилл Григорьевич, известный своею роскошью, последние годы жизни провел в Батурине и в нем скончался. Говорят, что и здесь жил очень пышно: так думать должно, судя по его домам; один из них деревянный и похож на Дворец. Мы не нашли уже в нем никакого убранства; он обнажен всех своих прелестей, но, по огромности своей и количеству покоев, достоин и поныне примечания.[98]
Здесь же Долгоруков рассказывает и услышанный анекдот, который должен был засвидетельствовать истинно украинский характер гетмана:
В Батурине 4 церкви: в лучшей из них, каменной, похоронен фельдмаршал. Он умер по-философски и сам назначил место своего погребения. За несколько месяцев перед кончиною он поручил англичанину, отцу нынешнего управителя, вырыть ему в церкви могилу. Болезнь препятствовала ему долго ее осмотреть. Он спросил иностранца: «Зробыв мне хату?» Граф любил весьма наречие своей родины и часто в Батурине мешал его в разговор свой. Узнавши, что яма готова, сам ее осмотрел и одобрил.[99]
Посещая в 1817 году Яготин, князь был в менее снисходительном настроении. Созерцая гетманский дворец, путешественник уже не только вспоминал старые времена, но и морализаторствовал:
Тут старый Гетман выстроил величайший замок со многими флигелями, окружил их садами и разными роскошными привольями: спрашивается на что? Гетман Малороссии был маленькой полубог… Яготино — совершенная картина… На него тем приятнее взглянуть, что проехавши мимо множества низменных хат, рассеянных по болотистым равнинам, между курганов, в близи и в отдалении от дороги, напоминающих проказы Хмельницкого, Дорошенки и Мазепы, обрадуешься всем сердцем монументу золотых времен, возникших из Малороссийских междуусобий. Во всю дорогу я занимался чтением истории здешних краев, и мне так живо представились битвы Петра, Карла и прочих их сподвижников, что я насилу отдохнул от мысленного ужаса […][100]
Та же история края, которая в 1817 году князя Долгорукова привела в напряженное душевное состояние (похоже, он читал одну из историй Вольтера: или Карла XII, или Петра Великого), в 1816 году Лёвшина вдохновляла оптимизмом (возможно, потому, что его чтение составляли «Летопись Малой России», Шерер и Левек):
Пробежав бытописания Малороссии, которая несколько веков составляла воинственное и независимое от России Государство, которой первобытные жители смешались с Черкесами, Татарами, Поляками и, может быть, со многими другими неизвестными для нас народами; которая долго не имела других законов, кроме законов человеку врожденных, других занятий, кроме войны, других постановлений, кроме свободы, равенства, простой и дружественной жизни Козаков, сделавшихся страшными для всех соседственных держав; пробежав, говорю, историю Малороссии, бывшей независимою, и рассмотрев состояние ее под игом Польши и под владычеством России, мы удобно открываем причину, производящую различие и доставляющую жителям здешним некоторые преимущества, ценою крови предков купленные.[101]
Взаимоотношения малороссов с историей, следовательно, двойственны. Одно и то же прошлое могло ассоциироваться с деградацией страны, а могло формировать дух вольности. Есть, впрочем, между обоими пониманиями влияния истории на малороссов что-то общее. В обеих трактовках следствием такой истории становится народ, живущий по законам натуральным. Это можно было бы интерпретировать как признаки дикости и нецивилизованности, но читатели Руссо как раз такого человека и ценят превыше всего. Люди от природы хороши, их коррумпируют только цивилизация и культура. Еще не испорченный настоящий человек жил в Золотом веке человечества. Лишь в немногочисленных реликтах древности — примитивных обществах — его еще можно увидеть в первозданной гармонии. Малороссы в большинстве путевых заметок предстают счастливыми жителями благодатной природы. Простой и естественный способ их жизни выгодно отличает их от соседей. «Народ» и «пейзаж» становятся главными темами описания путешественников. Связь этих предметов не случайна. Ведь, по общему убеждению, климат и природные условия формируют индивидуальные физиономии народов. Как писал Глаголев, «давно замечено, что местная природа имеет сильное влияние на образование народного характера». Малоросс — дитя природы, которая его окружает и в полном согласии с которой он живет. Все в малороссе: его веселая и приветливая натура, его напевность, его милое лентяйничанье, его светлая и чистая одежда — продиктовано натуральностью существования и мягким теплым климатом страны. Отсюда естественность законов малороссиян, их нравственность и даже особое целомудрие, их честность. Стереотипный образ украинца в русском сознании формируется под влиянием Руссо. Природа ответственна как за милые качества малоросса, его, например, повышенное чувство прекрасного, так и за недостатки национального характера, в конце концов, простительные.
Изобилие в прекрасных картинах природы, щедрость земли и счастливый климат Малороссии делают жителей здешних веселыми и склонными к забавам. С сими свойствами они бы могли назвать себя счастливыми, ежели бы большая часть их была попочтительнее и пользовалась Творцем дарованными сокровищами. […] Благорастворенный воздух и плодородные земли давали бы жителям здешним право называться любимыми детьми природы; ежели бы она многих из них не лишила нужнейшей к благосостоянию человека добродетели — трудолюбия, а чрез то и средств быть богатыми.[102]
Таков взгляд благосклонного наблюдателя Лёвшина. В отличие от него, Глаголев не испытывает симпатии, но также отмечает влияние природных условий:
Малороссия лежит большей частью на равнинных местах, теряющихся в обширном и однообразном горизонте. Жители гор, восходя от вершины к вершине, имеют перед собой цель и для достижения этой цели принуждены употреблять беспрерывные усилия […], которые в душе пробуждают живость чувств и деятельность умственных способностей. Напротив того, житель равнин, теряясь и зрением, и мыслию в неизвестности пространства, невольно переходит в состояние бездействия и усыпления. Горный Черкес и Донской Казак, упражняясь с малолетства в укрощении диких коней, привыкают к проворству, ловкости и хитрости, а пешеходец Малоросс идет ровными шагами рядом с волом, которым он управляет.[103]
Находясь в имении своего зятя Селицкого вблизи Корсуня, князь Долгоруков имел возможность подробно рассмотреть «детей природы» и поразмыслить над этим предметом:
Хохол по природе, кажется, сотворен на то, чтоб пахать землю, потеть, гореть на солнце и весь свой век жить с бронзовым лицом. Лучи солнца его смуглят до того, что он светится, как лаком покрыт, а весь череп его из желта позеленеет […] Я с ними говорил. Он знает плуг, вола, скирд, горелку, и вот весь его лексикон. Если бы где Хохол пожаловался на свое состояние, то там надобно искать причину его негодования в какой-либо жестокости хозяина, потому что он охотно сносит всякую судьбу и всякий труд, только нужно его погонять беспрестанно; ибо он очень ленив: на одной минуте пять раз и вол, и он заснут и проснутся; так, по крайней мере, я заметил его в моих наблюдениях. […] Хохла трудно было бы отделить от Негра во всех отношениях: один преет около сахару, другой около хлеба. Дай Бог здоровья и тем и другим![104]
Это, правда, были правобережные украинцы, которых князь, похоже, отличал от «малороссов» левого берега. Ключевой в этих наблюдениях является аналогия между «хохлом» и «негром». Образ негра должен вызвать в воображении образ «благородного дикаря», натурального человека. Глаголев изображал поведение малороссиян (левобережных) при встрече с иностранцем так, будто они были островитянами Новой Гвинеи:
Простота Малороссийских крестьян часто бывает похожа на легкоумие, о котором в самой Малороссии рассказывают множество забавных анекдотов. Все редкое кажется ему новым, и все новое необыкновенным. Удивление свое о встретившемся ему иностранном лице выражает он своему товаришу пантомимами с полною детскою уверенностью, что вы, не слыша его слов, не можете понять его движений. От того, что показалось Малороссу почему-либо страшным, он бежит, как заяц за плетень или за дерево, и, спрятавши одно лице, думает, что он весь невидим.[105]
Детская простота аборигенов, их «немота» при встрече, разговор жестами и пантомимой, их пугливость, наивность поведения — все это топика из описаний «островных» туземцев, которых «открывают» европейские путешественники. Островитяне находятся в детском возрасте человечества и являются, в сущности, взрослыми детьми. Но у Долгорукова была припасена и еще более эффектная аналогия. В своей природной естественности малороссийские крестьяне (левобережные) напоминают тех животных, с которыми вместе обрабатывают землю:
Вол есть живое изображение Хохла, который также скотен и ленив. Если вола не погонять, он простоит сутки, не сходя с места. […] Так-то живали и все люди в тот век, который мы так завидливо отличаем названием Патриархального.[106]
Долгоруков, впрочем, развивал расхожую тему: малороссы симпатичны, но общение со скотиной наложило на их характер отпечаток. Вот, например, Сумароков:
Малороссияне скромны, тихи, добросердечны, богомольны и гостеприимны; но праздны, трусливы, непроницательны и в гневе не знают меры. […] Свойственная сему народу медленность, обнаруживающаяся в их поступи и во всех их деяниях, происходит, как полагаю я, от обращения их с детства при волах, сих ленивых животных, которые их собою к оной приучают.[107]
Все эти идеи не были изобретением именно русских путешественников на Украине, скорее — сознательно или бессознательно — заимствованными клише европейской путевой литературы. Открытие «примитивных» обществ мыслью XVIII века приводило к тому, что греки гомерических времен казались европейцам благородными дикарями, подобными ирокезам Северной Америки. И наоборот, когда европеец встречал «голого дикаря», он думал о древних греках.
Представлять фигуру Благородного Дикаря, скажем, одетого в мокасины Могиканина из приключений Фенимора Купера, блуждающим среди руин подвластной пашам Греции может показаться странной идеей. Но во многих умах он был заатлантическим кузеном Коридона, типичного пастуха греческих и римских пасторалей, поскольку оба родились и жили в Золотом веке. Восхищение классическим прошлым, особенно спартанским обществом, выработало ностальгию по нему, как утраченному Эдему человечества. Под конец XVIII века европейцы начали сомневаться в ценностях римских институтов и иудео-римской религии, на которой те основывались. Немцы, в частности, открыли в древней Греции воображаемый ландшафт, который оживлял альтернативный, исторически и антропологически более ранний и эстетически более совершенный, набор ценностей. При условии, что эти авторы не сталкивались с реальной страной, им легко было проектировать на нее любые абстракции. Греки, считалось, были как дети, ибо жили естественно, свободно выражая здоровые человеческие импульсы, которые подавило — навсегда испортив искусство — северное христианское общество.[108]
Образ древних греков — но также и их потомков — как благородных детей природы дожил до «туристической эры». Столкновение с реальностью вызвало у европейских путешественников альтернативные реакции, точно соответствующие разнице впечатлений россиян от малороссов. Можно было, подобно Джону Раскину (а в нашем случае Лёвшину), доводить образ до карикатуры:
Грек жил во всех отношениях здоровой, а в чем-то даже совершенной жизнью. Он не ведал никаких печальных или нездоровых чувств. Он привык встречать смерть без малейшего трепета, а любые телесные трудности переживать без нареканий и делать то, что считал правильным как самоочевидную вещь.[109]
Разочарованные действительным положением вещей реагировали отрицанием связи нынешних греков с их античными предками. Ученик Винкельмана Иоганн фон Ридезель не мог примирить образ прошлого с современной невзрачностью греческого народа:
Теперь даже тени их былого величия не осталось. Власть, торговля, морская и военная наука, улучшение знаний — все, кажется, переместилось на север.
Это была реакция, похожая на умозаключения российских путешественников: современные малороссы очевидным образом не могут быть потомками грандиозной Киевской Руси. Все ее наследие переместилось на Север. Почти одновременно с русскими путешественниками в Малороссии на другом конце Европы другие романтически настроенные литераторы открывали собственных благородных дикарей как квинтэссенцию «народного характера». Шотландия перестала быть самостоятельной страной после Акта унии 1707 года. Она традиционно делилась на Равнинную (Lowlands) и Горную (Highlands) части, причем историческим ядром страны, представшим окружающему ее миру и формировавшим шотландскую идентичность, была именно южная, равнинная Шотландия. Здесь веками бурлила шотландская история. Равнинная Шотландия была экономически и социально доминирующей частью страны, в то время как Горная ассоциировалась преимущественно с дикостью, отсталостью, а ее жителей третировали как бандитов, склонных к неуправляемому насилию и разбою, политически опасных: в течение XVIII века именно в Горной Шотландии якобиты (сторонники детронизированного Джеймса Стюарта) будут вербовать живую силу для восстаний против английской короны. Между двумя регионами существовала также и ощутимая культурная разница: равнины имели свой образованный класс землевладельцев, интеллигенции, промышленников; все эти люди говорили на «шотландском английском», а в XVIII веке — на английском с характерным акцентом. Горная Шотландия говорила на гэльском языке, сохраняла до конца XVIII века архаичную клановую структуру и оставалась не тронутой большими культурными сдвигами века.
По иронии судьбы, именно эта отсталая и архаичная часть — не в последнюю очередь благодаря чрезвычайно популярным романам сэра Вальтера Скотта — в начале XIX века превратилась в эмблему Шотландии, а одетый в пестрый килт горец стал трагическим героем борьбы за свободу.[110] «Хайлендер», житель гор, стал представляться как «благородный дикарь», внешне грубый и неотесанный, но наделенный тонким эстетическим чувством, которое в нем воспитала строгая и драматическая природа Севера. Именно таким образом «барда» вдохновлялся Макферсон, создавая за шотландцев знаменитые песни Оссиана — мистифицированную древнюю поэзию их страны. Подобной радикальной переориентации образ Шотландии подвергся в результате «поисков этнографизма». Южная равнинная Шотландия, ассимилированная и инкорпорированная в общебританский контекст, конечно, уже не могла служить выразительным представителем «шотландскости». Индустриализированная, она словно потеряла «этничность», которую стали искать севернее, в краях, еще не познавших плодов цивилизации. Романтизм не находил ничего романтичного в образе жизни, языке, привычках и, главное, виде лоулэндеров. Все это было банально и неживописно. «Хайлендеризация» образа Шотландии стала актом сознательных поисков «чистого», настоящего «этнографического типа» до такой степени, что известный сегодня «шотландский костюм» (с его килтами и пледами в традиционных цветах кланов) был разработан Вальтером Скоттом «со товарищи» по случаю визита короля Георга IV в 1822 году.[111]Образ малороссиян как благородных дикарей, детей природы, видно, был настолько распространен в русской мысли, что князь Долгоруков во время своего второго путешествия посчитал нужным отвести страницу-другую своего дневника раздраженной полемике с этим общим убеждением:
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
