Канун трагедии А.О. Чубарьян

65

Таким образом, первое рассмотрение польской акции Со­ветского Союза в правительстве Великобритании показало, что английские лидеры отвергли какие-либо шаги и даже заявле-

3. А.О. Чубарьянния, официально осуждающие советские действия. Они отвер­гли также решительные намерения Парижа.

Весь вопрос увязывался Лондоном с противостоянием Германии. Как мы видели, британский военный атташе даже находил преимущества новой демаркационной линии в плане возможно большей напряженности в советско-германских от­ношениях. Но в итоге и французы не пошли дальше словесной риторики и запроса объяснений о намерениях СССР.

Интересно сопоставить эти данные из британских и фран­цузских архивов с донесениями советских послов. Полпред в Париже Я.З. Суриц сообщал в Москву 20 сентября, что в МИД Франции готовится "вопросник", касающийся нейтралитета СССР. Полякам вчера "рекомендовали" воздержаться от ка­ких-либо официальных шагов. Это было вызвано зондажем польского посла Лукасевича относительно намерений польско­го правительства объявить войну СССР. Ю. Лукасевичу было указано, что это поставило бы Париж и Лондон в исключитель­но трудное положение, которые хотят избежать осложнений с Советским Союзом и не могут разделить этих намерений88.

В следующей телеграмме Суриц пишет о ситуации в Пари­же: "Все сходятся на том, что демаркационная линия между со­ветской и германской армиями в Польше крайне выгодна для СССР (это — крупнейшая победа Москвы), и не только потому, что под контроль советского оружия поставлена значительная часть Польши, но и потому, что создан заслон на наиболее веро­ятных путях гитлеровского наступления против СССР". Объяс­нение этому одно — Гитлер был вынужден отступить, чтобы развязать себе руки на западе. Одновременно с констатацией "германского поражения" заявляется, что своими действиями СССР показал свою решительность свернуть на путь защиты "национальных" и "имперских интересов" России, и это может быть полезным для Франции, поскольку создает более прочную плотину против Германии. Сейчас самое опасное для Франции, полагают многие, — создать в Москве уверенность, что заня­тые в Польше области (во временный характер оккупации ни­кто не верит) СССР сможет удержать лишь в случае поражения Антанты. Поэтому рекомендуют "меньше кричать" о восстано­влении Польши в прежних пределах, так как это может повлечь за собой лишь укрепление военного сотрудничества между Москвой и Берлином. Здесь исходят из того, что германо-совет­ское соглашение пока еще локализовано одной Польшей и не возлагает на СССР обязательства поддерживать Германию в ее войне против Антанты89.

23 сентября советский посол в США Д.С. Чувахин сообщал в Москву, что позиция США в отношении вступления Красной Армии в Польшу остается выжидательной. Госсекретарь

К. Хэлл заявил, что правительство США еще не изучило обста­новку во всех деталях в условиях, когда непосредственно заин­тересованные страны еще не определили свои позиции90. Че­рез неделю посол информировал Москву о пресс-конферен­ции Ф. Рузвельта и К. Хэлла в связи с событиями в Польше и па­кте СССР с Эстонией. Оба снова говорили о необходимости изучить ситуацию. Один из руководящих работников Госде­партамента в ответ на вопрос об оценке последних шагов СССР сказал: "Выигрывает только Сталин, и над Европой вновь на­висла угроза большевизма"91.

В подобном же духе сообщал из Лондона и посол И.М. Май­ский. Главное, на что в итоге решились Лондон и Париж, был упомянутый уже "вопросник", адресованный советскому пра­вительству. Почти синхронно он был направлен из Франции и Англии, о чем, как мы указывали выше, говорилось на заседа­нии британского правительства 10 сентября.

Итак, Майский был приглашен в Foreign Office, где Гали­факс поставил ему три вопроса:

как СССР смотрит на англо-советские отношения;

как СССР мыслит будущее Польши, в частности, являет­ся ли нынешняя германо-советская демаркационная линия временной военной мерой или же имеет более постоянное значение.

как СССР смотрит на европейскую ситуацию? Остаются ли в силе прежние принципы советской внешней политики (борьба против агрессии, поддержка ее жертв) или же в ней произошли существенные изменения?

По мнению советского посла, Англия встревожена нынеш­ними отношениями между СССР и Германией и хотела бы знать, как далеко они зашли92. Англия думает о возможности новых контактов с СССР, но не знает, как будут встречены ее демарши.

Как мы отмечали, схожие по существу вопросы были в тот же день поставлены премьером Франции Даладье в беседе с со­ветским послом в Париже. При этом следует подчеркнуть раз­личия в их тональности. Даладье был более резок и очень часто его вопросы напоминали характер ультиматума93.

з*

После обсуждения в Москве было принято решение дать общий ответ, но с некоторой модификацией в тональности. Га­лифаксу Молотов сообщил следующее. По первому вопросу: Англия может начать переговоры о торговле, так как СССР ос­тается и предполагает далее оставаться нейтральным в отноше­нии войны в Западной Европе, если, конечно, сама Англия сво­им поведением не толкнет СССР на путь вмешательства в эту войну; по второму вопросу: нынешняя демаркационная линия не представляет государственной границы между Германией и

67

СССР. Судьба будущего Польши зависит от многих факторов, учесть которые в настоящее время пока нет возможности; по третьему вопросу: советско-германские отношения опре­деляются пактом о ненападении и двумя опубликованными коммюнике94.

В том же духе был дан ответ Даладье и передан через посла Я.З. Сурица. При этом Молотов просил при встрече с Даладье заявить, что в Москве оскорблены тоном его вопросов, кото­рые напоминают допрос, недопустимый обычно в отношении с равноправными государствами. Что касается существа вопро­сов Даладье, то он может руководствоваться содержанием от­ветов на вопросы Галифакса95.

По донесениям Майского, Галифакс был не вполне удовле­творен ответами, а по вопросу о будущем Польши он дополни­тельно спросил советского посла, предполагает ли Москва совместно с немцами создать буферное польское государство. Английский министр поинтересовался также советской пози­цией в отношении Румынии и Прибалтики. Майский сослался на советскую ноту от 17 сентября о нейтралитете, которая была вручена и Румынии, и Балтийским государствам.

В последующем Майский записал в дневнике об этой встре­че с Галифаксом. "Все-таки, — говорил британский премьер— министр, — я никак не могу примирить события последних не­дель с теми принципами внешней политики, которые были про­возглашены г-ном Сталиным на последнем съезде Вашей партии"96.

В общем плане реакция французского премьера была столь же осторожной, что видно из нескольких его телеграмм, по­сланных французскому послу в Рим. Главная идея Даладье состояла в необходимости быть предельно осторожным, не ста­вить вопросы официально и не брать на себя обязательств.

К концу сентября ажиотаж вокруг польских дел стал спа­дать, и в качестве некоего итога дискуссий можно привести два аналитических материала — советского посла во Франции и французского посла в Москве.

Л.С. Суриц сообщал из Парижа в конце сентября, что о вос­становлении прежней Польши никто серьезно уже не думает. На Кэ д'Орсэ распространяется старая записка французского дипломата Бертелло, писавшего в конце 20-х годов, какую опас­ность для мира представляет присоединение к Польше украин­ских и белорусских областей. Зона, отошедшая к СССР, всеми знатоками в МИД Франции признается непольской территори­ей (за исключением Ломнии). Если смотреть с экономической точки зрения, говорил один французский эксперт, СССР ни в каком разделе Польши не участвовал. Иным было отношение к областям, которыми овладела Германия. За исключением Силе— зии и части Познани, их считают чисто польскими. Против со­хранения этих областей за Германией (хотя бы и в форме бо­гемского протектората) все высказываются единодушно. По— разному интерпретируется и характер соглашения о Польше: одни считают, что демаркационная линия — не граница между Германией и СССР и она не предрешает вопроса о буферной Польше. Другие имеют противоположное мнение. Проблема восстановления Польши все больше воспринимается в плане создания этнической Польши на территории, занятой сейчас немцами. Здесь для французов скрещиваются как основные, так и частные цели войны (борьба с "германской гегемонией" и восстановление Польши)97.

Серьезная аналитическая записка была подготовлена и французским послом в Москве Ж. Пайаром, направленная в Париж. Он пишет, что политика Кремля после подписания со­ветско-германского пакта менялась столь стремительно, что за ней едва ли возможно быстро проследить. По мнению фран­цузского дипломата, советская политика развивалась от нейт­ралитета к превентивным действиям и далее к националистиче­скому и революционному наступлению. Понадобилось всего несколько недель, чтобы эти этапы были пройдены, и СССР сбросил маску даже в отношении Рейха, не боясь провозгла­сить свои имперские претензии. Когда было объявлено о гер­манско-советском пакте, казалось, что решение Кремля проди­ктовано страхом. В дальнейшем Сталин быстро эволюциониро­вал от идеи Польши как "тампона между Германией и Россией (по типу 1772 г.) и быстро перешел к опыту 1792 г., когда в ре­зультате раздела Польши она исчезла с европейской карты, хо­тя и Гитлер в одном из первых заявлений намекал на возмож­ность мирных переговоров с ее властями. Он согласился эваку­ировать население с территорий, уже занятых его войсками, и отдал миллионы европейцев Красной Армии, пустив Сталина вплоть до Варшавы.

Итак, считает Пайар, нацистские руководители, которые рассчитывали, что война позволит им завоевать жизненное пространство на Востоке, отдают теперь Восточную Европу Советскому Союзу. Великие планы Кремля находятся сейчас на пути к реализации98.

Приведенное высказывание ясно показывает восприятие событий того времени западным дипломатом. Это тем более ценно и интересно, так как ни он, ни его коллеги не знали о существовании секретного советско-германского протокола. Несмотря на это, посол делал выводы о германских и советских намерениях.

И как бы завершая эту тему, отметим запросы в британском парламенте в связи с польскими делами, сделанные, правда, уже позднее, 18 октября 1939 г. Один из них сделал У. Чер­чилль: "Насколько велика польская территория, аннексирован­ная Советским Союзом, по отношению к той, которая была пе­редана СССР в соответствии с линией Керзона" и "что предста­вляет собой сама линия Керзона"99. Вопрос был обращен к за­местителю министра иностранных дел сэру А. Кадогану.

В ответ М. Санделл подготовил соответствующую справку, которая находится в архивах британского МИДа100. Согласно этой справке, "линия Керзона" касалась всей восточной грани­цы Польши и была одобрена Высшим военным советом Антан­ты. В документе признавалось право польских властей осуще­ствлять власть на территориях к западу от линии и выражалось сомнение в том, что оно распространяется на территории к вос­току от линии. Между тем в реально военной ситуации поль­ские вооруженные силы практически оккупировали эти терри­тории, включая и округ с г. Вильно. "Линия Керзона" представ­ляла собой, по мнению британского МИДа, этнографическую границу между компактным польским населением собственно Польши и белорусским и литовским населением к востоку от нее. Она брала в расчет "польский анклав, включая и г. Вильно, никогда не признаваемый поляками".

"Линия" оставалась основой союзнической позиции по во­просу о границах вплоть до того времени, когда вся ситуация полностью изменилась после поражения большевиков под Вар­шавой и контрнаступления польских армий. Окончательная русско-польская граница была установлена Рижским догово­ром 18 марта 1921 г. Она была отодвинута на восток на 150 миль от этнографической польской границы. Таковой была офици­альная позиция британского МИДа.

Одновременно с запросом Черчилля к премьер-министру обратился А. Гендерсон. Его интересовало, сколько жителей— поляков проживает в областях, аннексированных в сентябре 1939 г. Германией, и сколько в округах, занятых Россией101. От имени правительства Батлер ответил следующее: "На осно­вании сведений переписи 1931 г. (весьма приблизительных), в германской зоне — 17 млн 250 тыс. и в советской зоне — 4 млн 750 тыс. Более поздних сведений не имеется102.

В общую проблему англо-французской реакции на поль­ские события и их последствия входят взаимоотношения бри­танских и французских властей с эмигрантским польским пра­вительством во главе с В. Сикорским. Оно начало функциони­ровать в Париже, а затем переехало в Лондон. В переговорах с лидерами Англии и Франции осенью 1939 г. Сикорский изло­жил свою позицию — Польша должна сохранить независи­мость и территориальную целостность и получить в будущем какие-либо права на Восточную Пруссию. Проведя переговоры с Сикорским, руководители этих стран думали, скорее, о буду­щем, нежели о конкретных требованиях поляков (в том числе и в отношении СССР). С начала сентября, т.е. с момента нападе­ния Германии на Польшу, и Англия и Франция, объявив войну Германии, не предпринимали никаких реальных шагов в защи­ту Польши; обещанная ей ранее военная помощь не была ока­зана, а в отношении советской акции они ограничились, как

уже отмечалось, формальным заявлением103.

* * *

Итак, к концу сентября большая часть Польши была окку­пирована Германией, которая приступила к формированию органов управления. Другая часть, населенная в основном украинцами и белорусами, была занята советскими войсками. Здесь начался процесс советизации, и очень скоро она была включена в состав Советского Союза. Вся эта "операция" была проведена Германией и Советским Союзом за 3 — 4 недели.

Гитлер посчитал все произошедшее своим большим успе­хом. С минимальными потерями он завоевал большое европей­ское государство, начав реализацию своей программы завоева­ния нового "мирового пространства". Пока Германия не стави­ла в повестку дня проведение военных операций на западном направлении. Гитлер планировал, захватив Польшу и оказав­шись в состоянии войны с Англией и Францией, осуществить ускоренную подготовку к боевым действиям на Западе, посте­пенно перегруппировав силы. В Берлине решили, что добились главного — избавились от опасности войны на два фронта, т.е. той постоянной цели, которая ставилась германскими деятеля­ми еще с конца XIX столетия и которой им не удалось достиг­нуть в ходе Первой мировой войны.