Третий раздел стер Польшу с карты Европы, и властители условились не упоминать ее ни в монарших титулах, ни в названиях присоединенных провинций. Куда труднее оказалось удалить Польшу с карты ментальной, из мировоззрения европейцев — в первую очередь самих поляков. Согласно легенде, в 1794 году разбитый русскими Тадеуш Костюшко в отчаянии воскликнул: “Finis Poloniae!” (“Конец Польше!”) Позднее он уверял, что это ложь. И многие поляки отказывались признавать, что страна потеряна навсегда. Кое-кто вступил в революционную армию Наполеона и дрался под знаменами будущего императора в Италии, в Египте и даже на Гаити. Первая строка их марша (теперь — гимна Польской Республики) гласит: “Еще Польша не погибла, коль живем мы сами”2.
Наполеон никогда не забывал верности польских легионеров и то, ради чего они боролись. Выступая перед депутатами сейма Герцогства Варшавского в первые дни войны, повелитель Европы напомнил о храбрости польских частей Великой армии и обещал воплотить их мечту в жизнь. Император сказал: “Я люблю вашу нацию. Вот уже в течение шестнадцати лет я видел ваших воинов, сражавшихся со мной на полях Италии и Испании. Я аплодирую вашим поступкам. Я одобряю все усилия, которые вы намерены употребить, и сделаю все, от меня зависящее, дабы поддержать ваши намерения. Если старания ваши будут единодушны, можете питать надежду заставить ваших врагов признать ваши права”3.
Намерения и права, которые имел в виду Наполеон, нашли отражение в докладе, подготовленном немного ранее в сейме:
Мы восстановляем Польшу на твердыне права, данного нам природой, на объединениях наших предков, на святом праве, признанном всем миром, которое было купелью рода человеческого. Восстановляем Польшу не только мы, вкушающие сладость ее возрождения, но и все жители различных стран, ожидающих своего освобождения… Несмотря на продолжительную отторгнутость, жители Литвы, Белой Руси, Украины, Подолии и Волыни — наши братья. Они поляки, как и мы, они имеют право пока звать себя поляками4.
Наполеон сообщил депутатам, что не может нарушить данное Австрии слово. С Австрией у него мир, поэтому об австрийской части Польши нечего и говорить. Но с русской частью таких трудностей нет. Император продолжал: “Пусть Литва, Самогития[12], Витебск, Полоцк, Могилев, Волынь, Украина и Подолия одушевляются тем же духом, который встретил я в великой Польше, и Провидение увенчает успехом святое ваше дело”5.
12 (24) июня 1812 года Великая армия пересекла Неман и начала поход вглубь России по землям, отнятым Екатериной II у Речи Посполитой. Жители Герцогства Варшавского волновались и ждали восстановления своего государства и воссоединения с братьями по ту сторону границы. Поляков в рядах Великой армии насчитывалось около 80 тысяч — каждый девятый солдат. Неудивительно, что первая битва русской и французской армий в конце июня была, по сути, сражением русских и польских соединений. То, что для стороннего наблюдателя выглядело противостоянием Наполеона и Александра, на деле было схваткой польских улан и казаков (главным образом донских, но также и украинских). Они продолжили свою вековую войну все там же — на восточных окраинах бывшей Речи Посполитой. Казаки победили, однако вынужденно отошли. Бой они завязали только для того, чтобы армия Багратиона могла отступить вглубь страны.
Вторжение Наполеона и оставление Москвы после ничего не решившей Бородинской битвы в сентябре 1812-го возбудили в русских сильные патриотические чувства, смешав их с антифранцузскими и антипольскими настроениями, которые укреплялись в России с 90-х годов XVIII века. Русская пропаганда, которую возглавил адмирал Александр Шишков — новый государственный секретарь и глава “русской партии” при дворе, — остро нуждалась в символах патриотизма. Она обрела их в истории борьбы с польскими интервентами в Смутное время. В манифесте от 6 июля Александр I призывал “верных сынов России” и “народ русской, храброе потомство храбрых славян” встать на бой с неприятелем. “Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном — Палицына, в каждом гражданине — Минина”6, — писал Шишков, приводя в пример вождей ополчения двухсотлетней давности. С взятием Москвы Наполеоном в древнюю столицу впервые за двести лет вошли иноземные войска. Параллель между захватом Москвы поляками в 1612-м и французами в 1812-м была неизбежна.
Сдача Москвы Великой армии в сентябре 1812 года казалась концом России, но обернулась предвестием краха империи Наполеона. Император ожидал, что русские сдадутся и начнут переговоры. Но ничуть не бывало. Русские повторили уловку скифов: в VI веке до н. э. скифская конница носилась по Понтийской степи, уклоняясь от решительного сражения с войском персидского царя Дария Великого. Русские также применили тактику выжженной земли — не щадили ничего, начиная с деревень и заканчивая Москвой. Русские лазутчики подожгли Москву, вынудив Наполеона покинуть Кремль. Император не ожидал такой бестактности от противника, как будто поверженного. Он очутился в западне.
Русская армия избегала сражения, припасы истощались, Петербург был недостижим для уставшей и значительно уменьшившейся армии. В Москве стало холодать, а зимним обмундированием Великая армия как следует не запаслась. В середине октября Наполеон приказал армии отступать к границам России. Войска Кутузова заставили французов уходить по той же дороге, по которой они пришли в Москву. Все вокруг было разорено и сожжено еще во время летнего наступления Великой армии. Измученные голодом и холодом, набегами казаков и партизан, покорители Москвы покидали Россию. К концу декабря, через три месяца после взятия Москвы, границу в строю пересекли немногим более 20 тысяч человек. Остальные погибли, попали в плен либо двигались разрозненными группами. Великой армии больше не существовало.
В декабре 1812 года Александр I издал манифест к жителям Польши. Царь обращался к ним, словно к близким родственникам — почти братьям, — обещая амнистию солдатам Наполеона. Текст гласил: “Надеемся, что сие наше чадолюбивое и по единому подвигу милосердия содеянное прощение приведет в чистосердечное раскаяние виновных, и всем вообще областей сих жителям докажет, что они, яко народ издревле единоязычный и единоплеменный с россиянами, нигде и никогда не могут быть толико счастливы и безопасны, как в совершенном во едино тело слиянии с могущественною и великодушною Россиею”7. Замешанная на панславизме идея русско-польского братства, воспетая придворным поэтом Василием Петровым в 1793 году — по случаю второго раздела, — теперь обретала вторую молодость. Укрепило ее и сознание близости двух языков.
Александр думал, что знает, чем купить поляков. Он предложил создать Царство Польское (по-польски “королевство”), идея была одобрена на Венском конгрессе 1814—1815 годов — съезде держав-победительниц, установившем границы в Европе после наполеоновских войн. Герцогство Варшавское разделили, и около 80 % достались России, отдельные части — Пруссии и Австрии. Столицей “Конгрессовки” сделали ту же Варшаву. Александр, не отрекаясь от императорского титула, принял еще один — царя Польского. Таким образом, создалось подобие династической унии. Кроме того, государь сделал шаг к осуществлению своей мечты стать конституционным монархом: если нельзя им быть в России, то можно хотя бы в Польше. Он даровал новым подданным довольно либеральную конституцию, по которой собирался сейм, назначалось свое правительство, учреждалась административная структура и даже существовала собственная армия. Намерение Екатерины II добиться однородности в империи было отброшено ради польской исключительности, защищенной теперь конституцией. Александр надеялся, что однажды вся империя получит конституцию. Как выяснилось, произойдет это лишь в начале XX века.
На берегах Вислы царило ликование — русский царь восстановил Польшу. К полякам вернулись большая часть земель наполеоновского Герцогства Варшавского. Но радость быстро сошла на нет, ведь польское правительство не распоряжалось ни бюджетом, ни войском, ни международной торговлей. Напротив, назначенные из Петербурга сановники выходили за рамки своих полномочий, а великий князь Константин Павлович, командующий польской армией, заслужил дурную репутацию среди шляхты из-за своей грубости. Что еще хуже, Варшава не имела никаких полномочий на бывших польских землях, присоединенных к России после разделов. Подрастала молодежь, и в ее среде возникали тайные общества ради возрождения Польши в границах 1772 года. Власти сурово карали заговорщиков, что только углубляло чувство разочарования в Царстве Польском.
Конституционный эксперимент выглядел все неубедительнее не только в Польше, но и во всей империи. Консервативная часть русского общества вообще противилась идее конституционализма. Сторонников прогресса не устраивало, что конституцию даровали только полякам, а русским — нет. И тех и других крайне беспокоили слухи о намерении монарха передать Царству Польскому земли, взятые Россией в ходе второго и третьего разделов.
В 1819 году общие опасения сформулировал виднейший историк того времени Николай Карамзин. В записке, озаглавленной “Мнение русского гражданина” он предостерегал царя от того, что, по его мнению, было равносильно разделу российской территории: “Скажут ли, что она [Екатерина. — Ред.] беззаконно разделила Польшу? Но Вы поступили еще беззаконнее, если бы вздумали загладить ее несправедливость разделом самой России”8 [13]. Затем Карамзин подчеркнул, насколько коварным может быть обращение к историческим доводам вообще: “Старых крепостей нет в политике — иначе мы долженствовали бы восстановить и Казанское, Астраханское царство, Новгородскую республику, Великое княжество Рязанское и так далее. К тому же и по старым крепостям Белоруссия, Волыния, Подолия, вместе с Галициею, были некогда коренным достоянием России. Если Вы отдадите их, то у Вас потребуют и Киева, и Чернигова, и Смоленска — ибо они также долго принадлежали враждебной Литве”9.
Автор многотомной “Истории государства Российского”, выходившей с 1816 по 1826 год не ограничился только историческими аргументами. Карамзин настаивал, что государю, правящему Россией и Польшей, надлежит избрать сторону “истинного отечества — доброй, сильной России”10. И предупреждал насчет шляхты западных губерний: “Литва, Волыния желают Королевства Польского, но мы желаем единой Империи Российской”11. Отдав эти земли Польше, Александр создал бы угрозу России: “Поляки, законом утвержденные в достоинстве особенного, державного народа, для нас опаснее поляков-россиян”12. Наконец, Карамзин решительно отвергал популярный в то время панславизм: “Нет, Государь, никогда поляки не будут нам ни искренними братьями, ни верными союзниками. Теперь они слабы и ничтожны — слабые не любят сильных, а сильные презирают слабых; — когда же усилите их, то они захотят независимости, и первым опытом ее будет отступление от России, конечно не в Ваше царствование, но Вы, Государь, смотрите далее своего века… ”13
Время отчасти подтвердило правоту Карамзина. При Александре в Польше было тихо, но через пять лет после его смерти, последовавшей в 1825 году, поляки взялись за оружие. В ноябре 1830 года группа молодых военных задумала убить своего командира, великого князя Константина Павловича, и разжечь мятеж, ставший известным как Ноябрьское восстание. Великий князь бежал из дворца невредимым, но фасад династической унии России и Польши обрушился. Сейм, созванный мятежниками, провозгласил отделение Царства Польского от России и заявил претензии на территории, принадлежавшие Речи Посполитой до разделов, но не вошедшие в Царство Польское. Восставшие послали войска и подкрепление в Литву, Беларусь и Украину и выбрали делегатов для поездки в Петербург с требованием вернуть территории.
Николай I, наследовавший Александру I, взошел на трон в разгар антимонархического восстания декабристов, подготовленного либерально настроенными русскими офицерами. В новом мятеже он увидел еще одну угрозу своей самодержавной власти и переговоры отверг. К его изумлению, армия “бунтовщиков” показала себя достойным противником. После нескольких месяцев сражений русская армия не смогла взять Варшаву. В Литве правительственные части, страдавшие от атак поляков, с трудом удерживали Вильно. Шляхта развернула партизанскую войну в белорусских губерниях, а также на Волыни и Подолье, изводя стычками русские части и нарушая связь между ними.
В июне 1831 года Николай назначил на польский фронт нового командующего — генерал-фельдмаршала Паскевича-Эриванского (почетный титул тот получил за взятие Эривани (Еревана) в ходе русско-иранской войны). Паскевич происходил из казацкого рода с Гетманщины и был главнокомандующим русскими войсками на Кавказе. Император доверял Паскевичу и не скупился на пополнение армии. Фельдмаршалу удалось переломить ход войны. В августе 1831 года русские войска осадили Варшаву. Поляки оказывали героическое сопротивление, отказались сдать город. Генерал Юзеф Совинский ответил на предложение о сдаче шуткой: не может сойти с места, ведь русское ядро оторвало ему ногу еще у Бородина. Само собой, в Бородинской битве он участвовал на стороне Наполеона. Паскевич одну за другой преодолевал линии обороны. Варшава пала 8 сентября по новому стилю. Паскевич написал в донесении Николаю: “Варшава у ног Вашего Императорского Величества”14. Через месяц мятежники оставили безнадежную борьбу. Что дальше? Если до Ноябрьского восстания власти могли надеяться подкупить поляков широкой автономией и дарованной конституцией и тем самым покончить с их суверенитетом, теперь эти иллюзии рассеялись.
Весть о падении Варшавы вызвала ликование не только при дворе в Петербурге. Лучшие стихотворцы эпохи откликнулись брошюрой “На взятие Варшавы”. В нее включили одно произведение Василия Жуковского, самого почитаемого на тот момент поэта, и два — Пушкина, куда более талантливого и куда менее благонадежного, с официальной точки зрения. Брошюру одобрил лично император.
Жуковский приветствовал взятие Варшавы, ставя эту победу в один ряд с прежними военными успехами империи.
Он проводил параллель между завоеванием Польши и разгромом персов и турок на Кавказе тем же Паскевичем. В пушкинских “Клеветникам России” и “Бородинской годовщине” звучал другой лейтмотив, вернее, два. Первый — отповедь Франции и вообще Западной Европе за разжигание ненависти к России. Второй касался именно Польши. Пушкин видел польский вопрос тесно связанным с русским вопросом. Поляки, с его точки зрения, посягали на коренные русские земли, на которых разворачивались важнейшие события отечественной истории. В том числе на Киев, в его глазах — древнюю столицу Руси и мать городов русских, — а также земли Гетманщины, приведенные в подданство Москвы Богданом Хмельницким, мятежным казаком, ставшим символом русского единения. Поэт вопрошал:
