Брат Эрвин. Крыс учёный и эльфийка

— Сильви, так положено. Я ведь и правда много что толковал так, чтоб мне удобней было. Сами знаете.

— Знаю. И чё с того?.. и вообще это я знаю, а эти чего, чего ты плохого-то сделал им сделал, что они так с тобой?

Плачет.

— Сильви, я крепче, чем кажусь — вы же это уже видели.

— Видела, и чё голодом теперь тебя морить можно?

— Можно, и голодом морить и многое другое... можно... но только... только меня уже не исправить... — говорю и подсовываю ей грушку.

Начала жевать.

Сжевала.

Потом вторую.

Жуёт.

— Не честно это...

— Просто у нас тут так принято.

— Не правильно у вас тут принято тогда. Вот.

— Вы так договоритесь что мне срок накинут, и тогда мы в Грегориат точно ещё долго не попадём.

— А чё могут? Ну срок накинуть?

— Могут.

Дожевав груши эльфийка получила мясо, которое запивала вином.

— Да... правильно орки делают, что со святошами не связываются. И боги у нас правильные. Близнецы своих такое не заставляют терпеть. Им вообще до нас дела нет.

— Вы смотрите такое при аббате только не скажите, он в молодости Инквизитором был.

— Чё всамделишним, который с кострами?

— Всамделишним. — кивнул я.

— Вот гад... он мне сразу не понравился...

— А мне понравился. Жёсткий. Дело своё знает.

— Потому что ты — дурачок и ничегошеньки в этом мире не понимаешь. — овсяная каша с мёдом прекрасно пошла после вяленого мяса с вином. — Наверное, тебя в детстве по голове часто били. Я такое видела. Если орка в детстве часто по голове бить — он дурачком вырастает.

Что ответить я не нашёл, ведь меня и правда много били, часто по голове.

 

Вечером фра Тимотео сообщил:

— Domine Abbas требует тебя к себе.

Я пошел за ним.

Это и должно было случиться.

Это не могло не случиться. Не после всего, что было.

В кабинете аббата горели свечи.

Сам аббат — за столом, наши с Сильви бумаги перед ним, и ещё какие-то. Скорее всего доклады и отчёты, касающиеся нас с эльфийкой.

Приор — у окна, опираясь на трость.

— Domine Abbas, вы звали меня.

— Звал. Frate Erwin, кто ты?

Вопрос, ответ на который я уже множество раз давал, но никогда не произносил до самого конца.

Тишина стала плотной, как старая патока.

— Я — Эрвин El Viento, облат аббатства Святого Престола Грегориата. Один из arma Ecclesiae. Cohors Santorum.

Орудия Церкви.

Святая свора.

Я замолчал.

Повернул голову влево, так чтобы мерцающий свет свечей падал на щеку.

Клеймо.

Клеймо, горячее, поставленное много лет назад, просвечивает через мех на щеке, подтверждая мои слова лучше любых бумаг.

— Non sancti, sed sanctificati.

Я услышал, как трость приора стукнула об пол — один раз, резко. Будто он ударил ею от досады. Или от... облегчения?...

— Не святые, но освященные. — киваю я, подтверждая слова.

— Я видел ваших. Всего однажды... — аббат не заканчивает мысль, — возвращайтесь в келью. Завтра епитимья будет снята и вы, frate Erwin, сможете вернуться к выполнению своего послушания.

— Domine Abbas, я благодарен вам за понимание, но, если вы не сочтёте это наглостью, я бы хотел ещё некоторое время посвятить тренировкам братьев.

— Можете, — сказал аббат после короткой паузы, — фра Лоренцо решит завтра вопрос с размещением вас и вашей спутницы. А теперь — ступайте.

— Ещё раз благодарю. — поклонился я.

 

Мне выделили келью в том же восточном крыле гостевого дома, в котором разместили Сильви, подальше от основных помещений, зато близко к плацу.

Котомку, котелок и нож вернули, как и посох, ходить с которым теперь мне можно было не только во время тренировок.

Келья добрая. Стены каменные, побеленные известью, толстые. Пол каменный, местами вытертый до блеска. Даже окно есть — маленькое. Стекло старое, мутное, в пузырьках.

Из мебели: деревянная кровать, стол, стул, крюк для сутаны, пустая полка для книг, кувшин для воды и таз для умывания, медные, потемневшие от времени.

Прям как на курорт попал.

Как бы потом счёт в мою обитель не отправили за такие-то хоромы.

Пока я объяснял Сильви, что аббат, как я и говорил, оказался человеком хорошим, фра Тимотео нам еду принёс — каждому в отдельности.

Мне — лепешки с сыром и миску каши.

Сильви — белый хлеб, невеликий кусок варёной курицы и кружку молока.

От братьев — знатный ломоть вяленого мяса, чуть ли не полголовки сыра и бутыль вина, не разбавленного, а не того, что как подают в трапезной братии.

Мне в принципе хватило каши, чему Сильви ни на каплю не поверила, но, когда я попросил у неё немного молока, эльфийка успокоилась и в обмен на глоток молока согласилась доесть лепёшки.

Потому как после окончания завтрака до нашей тренировки в общем-то времени было предостаточно, я как бы невзначай спросил:

— Как вы относитесь к хлебной похлёбке с сыром и мясом?

— Хорошо я отношусь.

В это и не было никаких сомнений, но уточнить всё же не мешало бы.

Сильви, уже успевшая за время моей епитимьи, всё тут разведать вызвалась добыть помидоры, остальное-то уже в наличии (эльфийка запасы, выданные нам в Вольных камнях не то что не тронула, даже успела пополнить), я же занялся готовкой.

Только надо найти место поукромнее, чтобы братию не смущать и на новую епитимью не напроситься.

В котелок — каплю масла. Лук крошу мелко, почти в кашицу. Чеснок — ножом плашмя, чтоб треснул и отдал сок. Обжариваю, пока лук не станет прозрачным, как слеза скупого монаха.

Мясо — тонкими полосками, чтоб в каждой ложечке хоть кусочек да был. Кидаю к луку. Пусть шипит, жир топит, запахом наполняет всё вокруг. Не жарю до хруста — только чтобы мясной дух перешёл в масло.

Теперь — полба. Сыплю прямо сухую, из мешочка. Горсть с верхом, чтоб на двоих хватило. Перемешиваю с луком и мясом. Пусть полба впитает в себя этот жир, пока зерно не начнёт поблёскивать.

Заливаю водой. Не до краёв — оставляю место хлебу. Лавровый лист. Веточку розмарина. Соль — сразу, щепотку.

Пока кипит, режу хлеб. Ломаю руками, не ножом — так он лучше берёт отвар. Корка пусть остаётся, мякиш — в котелок.

А тут и Сильви с помидорками.

Помидоры — кубиками, с кожурой, потом сама отстанет.

Кипит.

Полба разбухает, вода мутнеет. Тогда кидаю хлеб и помидоры.

Ещё немного жду и снимаю с огня. Не даю хлебу развалиться в труху. Пусть остаётся кусками, за которые ложка цепляется.

Сыр крошу прямо в котелок, поверх. Не жалею.

Накрываю крышкой. Пусть тает, не кипит. Жар от похлёбки сделает своё дело.

Фра Тимотео, всё также за нами приглядывающий, но уже не как брат-надзиратель, а как adiutor, помощник, сперва отказывался присоединиться к трапезе, но потом согласился, и готовая похлёбка разошлась по трём мискам вместо двух.

 

Тренировка прошла хорошо.

Буднично.

А после Сильви, убедившись, что рядом нет фра Тимотео (должен признать эта её проверка выглядела довольно... довольно забавно) сказала:

— Слушай, ты утром ведь ничего толком так и не объяснил. Твоё "хороший он человек" вот ничегошеньки не объясняет.

Да, вынужден признать, что так и должно было быть.

Навык, на выработку которого ушли годы.

Говорить много, о многом, но всегда обходить стороной суть, но так чтобы всем казалось — вот она суть.

Например, как во время нашего вчерашнего разговора с аббатом и приором.

Как сегодня утром с Сильви.

— Аббат дель Фьоре действительно хороший человек, как и приор дель Монтехо... — начал бы я.

— Эрвин, ну мне-то чего ты врёшь? А? — прервала меня Сильви. — Чего они тебя отпустили? Ведь не с испугу ж? Если б испугу, то ещё тогда, когда ты один их всех раскидал. А отпустили только после того как ты к ним сходил. Вот чего ты им такого сказал, что сперва не мог сказать? А?

Припёрла меня к стене эльфийка.

В который раз ответить, что я никогда не вру?

И я ведь и правда никогда не вру — обет не позволяет.

Или рассказать всё, что было сказано вчера?

Только ведь в самом конце, когда послушание будет выполнено, Сильви скажет, что я ей врал. Скажет, что я всегда ей врал и не было ни слова правды, хотя в моих словах как раз наоборот не было ни слова лжи. Только правда. Просто не вся или не совсем та, о которой меня спрашивали.

А может я и хотел, чтобы меня вот так наконец кто-то припёр к стенке?

Абсурд.

— Ну не можешь ты правду сказать, так и скажи ж ты это. Только врать не надо. Я ж не дурочка. — так и не дождавшись ответа, произнесла Сильви. — А ещё... ещё... если ты врать и дальше будешь, я и поколотить тебя могу...

Зачесался нос.

Почесал.

Припёрла к стенке и тут же указала выход, который я не заметил.

Правильные, уместные слова Il Saggio "Истинный не обещал нам лёгкой жизни. Он дал нам шанс сделать так, что мы будем не одни. Нам просто нужно не упустить тот шанс, хоть часто это бывает не так и просто" почему-то не принесли облегчения, как это обычно бывало.

— Сильви, я...

— Если опять врать будешь — лучше молчи.

Молчу.

— Ох, поглядела бы я в глаза твоим родителям... это ж надо было такого воспитать, что ни слова правды от него не услышишь...

Это как раз проще всего — после выполнения послушания к родным я обязательно загляну.

 

К вопросу о том, вру ли я, говорю ли правда — мы не возвращались, но стоило мне, во время того как я молился, цитировал скосить взгляд на Сильви, так на лице у эльфийки читалось: "Дуришь ты их, но я-то, я-то уже знаю, что ты — врун".

Письмо из моей обители пришло чуть позже, чем я рассчитывал, когда осень уже готовилась уступить место зиме.

В нём излагалась информация, уже известная аббату и приору, но что важнее — письмо было вскрыто и вновь запечатано перед тем, как попасть в аббатство.

Как и планировалось.

Вот теперь-то, когда все, кто должен был это узнать, узнали, кто я и насколько важна моя миссия, можно было забирать "Espejo de la Confusión" и отправляться в обратный путь.

 

Узнав новость о нашем с Сильви скором уходе, приор велел выдать нам припасы и одежду, которая более подошла бы нам в пути.

Каким-то чудом на мою ногу нашлись кожаные башмаки на толстой подошве, с мехом внутри. Не то чтобы мне не приходилось и зимой ходить босым, но так как веских причин отказываться от них у меня не было, башмаки я с превеликой благодарностью взял. Как и шерстяные варежки. От остального отказался — мой зимний мех меня хорошо защищал. Манто с шапероном было вполне достаточно. Наконец одел скапулярий, без которого мне и ходить-то не полагалось.

Штаны и тунику сдал — в них нужды больше не было.

Их в общем-то я носил исключительно для того, чтобы вызывать больше вопросов и чаще попадать в разные, не всегда приятные, ситуации.

Сильви достались тёплая, шерстяная туника, накидка с капюшоном, варежки и меховые сапожки, и даже меховая шапка.

В сапожках и шапке явно чувствовалась рука приора.

Но эльфийка была без ума от того, что ей досталось такое добро, как она изволила выразиться "на халяву", поэтому я оказался даже благодарен приору за подобное.

С трудом убедил Сильви всё же снять шапку и сапожки — для них пока было немного рановато.

Походив некоторое время и как следует вспотев, моя спутница послушала голос разума, и мы, взяв книгу, смогли наконец отправиться в путь.

 

На первом привале после того, как мы покинули аббатство, под треск веток в костерке и бульканье похлёбки в котелке, я объяснил Сильви, что, когда на нас нападут, пусть обо мне не беспокоится, и сама возвращается в Вольные камни. Через день-другой, может быть и раньше, приду и я, и мы продолжим путь в мою обитель.

— Если сбежать таким образом вздумал — так знай: от меня ты даже в Межреальности не скроешься...

Вроде и пошутила, а вроде...

Нет, сбегать я не собирался, и не потому, что Регул Мантис сказал "Кто взялся учить, тот взялся и отвечать за ученика своего, как за душу свою. Предав ученика своего, сам себя ты предаёшь, а через то — Истинного".

И не потому, что я обещал доставить Сильви в мою обитель, а значит, чтобы не нарушать свой обет, я это сделаю.

Просто сбежать сейчас значило бы так никогда и не узнать, куда приведёт меня дорога, начавшаяся с нашей случайной встречи.

— Да как я с моими короткими ножками от эльфийки сбегу-то?

— Ага... мне-то хоть не ври... будто я уже забыть должна, как ты бегать умеешь?..

— Но ножки-то у меня и, действительно, короткие. — в подтверждение своих слов, я демонстративно поднял правую.

— Нормальные у тебя ноги, — не согласилась моя спутница, правда, после раздумий, добавила, — только коротковаты немного.

 

По пути, отдавая себе отчёт в том, что объяснение всего происходящего без понимания эльфийкой всей картины хотя бы в общих чертах может оказаться делом сложным, я решил побольше рассказать ей о том, что могло бы мне помочь потом, когда мы встретимся в Вольных камнях, и когда я буду перед ней оправдываться.

О Ставре Створовки и смуте она знает и так, все о ней знают. Осталось дополнить, что на организатора тех печальных событий, того, кто принёс технологию кровавых ритуалов, кто координировал семьи, выйти так и не удалось. А также поделиться информацией "для служебного пользования" о том, что смутой всё не окончилось — то тут, то там семьи начинают прибегать к кровавым ритуалам.

О том, сколькие из Орудий Церкви пропали без вести или погибли в попытках выйти на неуловимого организатора, стоявшего за всем этим, упоминать не стал.

Детские сказки о монастыре Грегориат ей и без меня известны. К ним уже я кое-что добавил — вот эти истории ближе к реальному положению дел.

О Святой своре умолчал — о ней и о том, что такое на самом деле моя обитель, знаю лишь те, кому положено, те, на кого мы ведём охоту, и отец Бартоломео, о котором необходимо будет доложить.

О Сребровласой Сирене какие-то истории Сильви слышала. И не стоит к ним возвращаться.

Пока не стоит.

Подумав ещё раз, о Святой своре всё-таки рассказал.

В основном страшилки и сказки всякие — чтоб не думала моя спутница, что со мной может что-то дурное приключиться.

Ну а ещё захотелось мне услышать её:

— Да врёшь ты всё...

А я ведь всегда серьёзен и никогда не вру.

 

По ночам стало ощутимо холодно, поэтому на ночлег останавливались в тавернах. И в этот раз слухи меня уже не интересовали, но всё равно ухо само собой поворачивалось, когда говорили о семьях.

Любая ситуация, которую раньше и не заметили бы или решили на месте, теперь раздувалась в полноценный конфликт со всеми вытекающими. Представители семей видели ущерб чести там, где его не было и быть не могло. У телеги отвалилось колесо, люди попались страже, жена узнала о любовнице — везде чудились происки коллег по опасному ремеслу. Взаимные обвинения. Старшие представители семей, конечно, пытались, снизить накал, разобраться в сложившейся ситуации, но молодёжь, горячая, резкая сводила на нет почти все эти попытки.