Выгода, которую пыталась извлечь Москва, предлагая свою территорию как пристанище для знатных лиц позднезолотоордынских государств, испытывавших проблемы у себя на родине, просматривается достаточно четко — угрожая содействовать приходу к власти имеющихся в ее распоряжении потомков Чингис-хана, она собиралась (и реально делала это) воздействовать на политику соседних государств, особенно Крыма242 (влияние на Большую Орду было, видимо, затруднено в силу особой нестабильности политической ситуации в ней). Мотивация Джучидов к переездам состояла, по всей видимости, в необходимости временного пристанища для накопления сил.
Потенциальные выезды из Большой Орды
(1490-е — начало 1500-х гг.)
Последнее десятилетие XѴ в. для Большой Орды (или Тахт Иле — «Престольное владение») — татарского ханства, считавшегося до 1502 г. основным наследником Улуса Джучи, стало роковым: она переживала далеко не лучшие времена. Во второй половине XѴ в. Большая Орда играла важную роль в политической жизни Восточной Европы. Однако, как и прежний Улус Джучи, её раздирали внутренние противоречия, вызванные в основном амбициями властной элиты и экологическими условиями.
В 1494 г. в Большой Орде разразилась очередная династическая распря. Шейх-Ахмед[69] бин Ахмед[70], тогдашний хан «Престольного владения», женился на дочери ногайского бия Мусы. Возмущенная знать свергла с престола зятя ненавистного ей ногайского предводителя. На его место был посажен другой сын Ахмеда, Муртаза. Беклербеком продолжал оставаться Хаджике (Хаджи-Ахмед бин Дин-Суфи)244. Детали этой интриги не совсем ясны, однако через некоторое время Муртазу отрешили от власти и вернули на престол Шейх-Ахмеда. Муртаза предпочел уехать подальше от братьев Ахмедовичей — на Терек. За ним последовал Хаджике.
Что важно для нас, так это то, что Хаджике вместе с другим своим соратником — Сеид-Ахмедом бин Ахмедом (родным братом Шейх-Ахмеда бин Ахмеда) — пытался добиться от Ивана III дозволения поселиться на Руси. Московский правитель писал хану Менгли-Гирею:
Присылал ко мне (Ивану III. — Б. Р.) Азика-князь[71] братанича своего (племянника. — Б. Р.) Камбара Мамалаева сына с тем, чтобы яз Азику и Камбара к себе взял, а Азике бы моим жалованьем своего юрта доставати. Да и о Сеит-Махмуте царе Камбар от Азики мне говорил, чтобы яз и Сеит-Махмута царя к себе взял. И яз Камбара отпустил, а приказал есми с Камбаром к Сеит-Махмуту да и к Азике, чтобы ко мне пошли; а емлю яз Сеит-Махмута царя да и Азику князя твоего для дела брата своего (Менгли-Гирея. — Б. Р.) да и своего, на твоих и на своих недругов на Шиг-Ахметя царя и на Тевекеля князя, чтобы как дал Бог нам своим недругом Шиг-Ахметю и Тевекелю князю гораздо недружба довести246.
Московский правитель, как следует из сообщения, намеревался заполучить («емлю») Сеид-Ахмеда и Хаджике в свое распоряжение, для противодействия хану Шейх-Ахмеду и его беклербеку Тавак-кулу бин Тимуру. В головах ордынских правителей, как видим из просьбы об «опочиве» со стороны Сеид-Ахмеда и Хаджике, Московское княжество уже прочно позиционировалось в последнем десятилетии XѴ в. как место, где можно переждать «истому». Источники содержат мало информации о реализации этого плана. Все, что нам известно, это то, что к 1505 г. мирза Канбар бин Мамалай из клана Мангыт возвратился в Московское княжество и начал активно участвовать в военных мероприятиях великого князя247. У него были сын и внук, которые также участвовали в военных кампаниях великих князей248.
Контакты велись и с самим ханом Большой Орды Шейх-Ахмедом бин Ахмедом и его окружением. В неблагоприятных для Большой Орды политических и экологических условиях конца XѴ в. Крымское ханство решило покончить с ней и стать гегемоном среди наследников Улуса Джучи. Этому способствовали и личные амбиции представителей боковой ветви Джучидов — Гиреев, которые, как и потомки Улуг-Мухаммеда, когда-то потерпели фиаско в овладении троном «Престольного владения» (Большой Орды) и вынуждены были обустраивать свое жизненное пространство на окраинах распадающейся империи. Те же Джучиды, которые оказались более удачливыми в удержании власти в Сарае (потомки Кучук-Мухаммеда), навеки стали их врагами. Османы и Москва поддерживали устремления Крымского ханства, так как это ослабляло их общего врага — Польско-Литовское государство249.
Особого ожесточения борьба крымских ханов с большеордынскими достигла при последнем хане «Престольного владения» Шейх-Ахмеде бин Ахмеде. В Крыму в это время престол занимал Менгли-Гирей бин Хаджи-Гирей, получивший его с помощью оттоманов. Конец XѴ в. оказался для Большой Орды неблагоприятным. Менгли-Гирей писал в Москву в июле 1498 г., что «Ахматовы дети истомны учинилися»250. Примерно так же описывалось состояние дел московским посланником в Крым в 1501 г., который говорил о ссорах между Шейх-Ахмедом и его братом Сеид-Мухаммедом («а межу себя деи царь не мирен с братьею»251), а также о надеждах Менгли-Гирея на то, что их люди покинут их и присоединятся к нему: «людей к себе от них чает»252. Это и произошло: в 1500-1502 гг. большеордынцы начали мелкими и более крупными группами переходить во владения крымского хана.
Как природно-экологические, так и политические нюансы были не на стороне Шейх-Ахмеда: согласно информации московских послов и крымского хана, в начале XѴI в. большеордынцы были «худы… добре, и пеши, и наги» или «безконы добре… и охудали и кочуют на рознь». Противостояние закончилось тем, что весной 1502 г. сильно ослабевшая Большая Орда была полностью разгромлена крымскими войсками. Видимо, для Ивана III не было сюрпризом посольство от Шейх-Ахмеда, пришедшее к нему до октября 1502 г., с которым пришла и его просьба о братстве и дружбе между ханом Большой Орды (которым Шейх-Ахмед продолжал себя считать) и московским великим князем, а также и просьба «взять» Астрахань и отдать ее Шейх-Ахмеду, как сообщал об этом Иван Менгли-Гирею:
И Азторокань бы мне достав, ему дати253.
По-видимому, Шейх-Ахмед не доверял великому князю, и переговоры вскоре прекратились254.
Султан Хаджи-Ахмед бин Ахмед (Коджак, «Хозяк»), брат и калга[72] Шейх-Ахмеда, его сподвижник в последних попытках вернуть себе Орду, вроде бы планировал отъехать к великому князю: в сообщениях неких московских людей, вернувшихся из Астрахани зимой 1502/03 гг., говорилось:
Шиг-Ахмет царь и Хозяк царевич у Азторокани, тут де им и зимовати; а у них деи их людей мало, толко с пять сот человек; а болшие деи люди у Хозяка у царевича, и Хозяк царевич хочет к нам ехати255.
Как видно из сообщения (верифицировать которое сложно), с планировавшим приехать в Московию Хаджи-Ахмедом находились значительные военные силы — по сути, это был один из «кусков» распавшейся Большой Орды.
Вскоре Шейх-Ахмед начал вынашивать идею покинуть Степь. Первым делом он и двое его людей попросили об убежище Стамбул, однако им было отказано по причине давнего альянса Порты с Крымом. Отвергнутый хан в итоге в конце 1504 г. бежал к своим давним союзникам в Великом княжестве Литовском, которые, однако, вероломно взяли его под стражу256.
Иван III не оставлял желания заполучить себе Шейх-Ахмеда и тогда, когда он уже находился в литовском плену в Вильно: он мог бы стать эффективным средством устрашения Крыма, как когда-то Нур-Даулет. В наказе сыну боярскому Константину Замытскому, посланному в марте 1504 г. с разными поручениями к королеве Елене Ивановне, поручалось войти в сношения с Шейх-Ахмедом и передать ему приглашение от Ивана перейти под его покровительство:
…будет конь твой истомен, и ты бы пошел к нам, и яз истому твою подыму, и людей твоих пожалую, и место тебе в своих землях городы дам.
Хану предлагалось самому найти способ побега из Литвы:
…ино и ныне похочешь к себе нашего прямого братьства и дружбы, и ты бы домышлялся сам, как ти выехати из Литовские земли.
Неизвестно, удалось ли Константину Замытскому выполнить это трудное поручение. Точно известно, что Шейх-Ахмед остался в Великом княжестве Литовском.
Здесь я считаю нужным вновь акцентировать внимание на личности политика, которого приглашала Москва. Полагаю, что рассматривать события с точки зрения человека, которому, в отличие от непосредственных участников событий, ход истории известен наперед, непродуктивно. При таком ракурсе многое упускается из виду. По-моему, историку, способному рассматривать различные варианты развития событий, очевидно, что обстоятельства могли бы сложиться иначе, будь характеры и желания участников событий несколько иными. В противном случае, при принятии заданности исторического развития (как предлагала «марксистская» советская школа), мы должны отказаться от такого фундаментального космического понятия, как диалектика, то есть развитие и эволюция всего живого. Если некоторые персонажи не вошли в учебники и широко известные тексты в силу того, что в финале своей политической карьеры потерпели неудачу, это еще не значит, что они в принципе не могли войти в историю как победители. Именно таким персонажем, по-моему, и был Шейх-Ахмед.
На мой взгляд, не стоит представлять его как «ничтожного наследника прежнего величия», как это делают иногда некоторые исследователи, не вчитывающиеся детально в материалы аутентичных источников. В 1488 г. Шейх-Ахмед был провозглашен ханом Улуса Джучи (фактически — Большой Орды) и являлся им до 1502 г.258[73] Формально он был последним правителем Улуса, в политической зависимости от которого находились московские князья259[74]. После пленения хана польские короли Александр Казимирович и Сигизмунд I использовали Шейх-Ахмеда как «средство сдерживания» крымских ханов, угрожая Менгли-Гирею и его сыновьям Мухаммед-Гирею I и Саадет-Гирею I в случае враждебных действий отпустить бывшего ордынского правителя обратно в Степь260. Причем цена содержания хана и его окружения в Великом княжестве Литовском была достаточно высокой — об этом жаловались паны Рады королю Сигизмунду I, да и он сам писал об этом хану Мухаммед-Гирею I в Крым261.
Потенциальная опасность Шейх-Ахмеда для своих степных соседей (прежде всего, для крымских ханов) и, соответственно, его масштаб как политика виден и из того, что на протяжении более чем 20-летнего заключения Шейх-Ахмеда ногаи неоднократно обращались к королевским властям с просьбой выпустить хана. И не только ногаи: его судьбой интересовались и в Крыму, и в Москве. К примеру, в грамоте, отправленной с послом Иваном Мамоновым беку (князю) Аппаку в 1515 г., говорится о Шейх-Ахмеде:
А что наш недруг Шиг Ахмет у нашего же недруга у литовского в руках, и мы (Москва. — Б. Р.) ся того доведали дополно, сколко к нему брат наш Магмед Кирей царь о нем не приказывай, а ему Шиг Ахметя царя ни брату нашему Магмед Кирею царю не отдати, ни у себя ему конца никакова не учинити. И похочет брат наш Магмед Кирей царь достати своего недруга Шиг Ахметя царя, и он станет с нами свое и наше дело делати с нашим недругом с литовским. И мы чаем, что Шиг Ахметя царя у своего недруга у литовского достанем (выделено мной. — Б. Р.)262.
Когда весной 1527 г. престарелый Шейх-Ахмед был выпущен из заключения, возвращение хана на Волгу вызвало большой резонанс в Крыму. Сам хан Саадет-Гирей бин Менгли-Гирей так описывал события, связанные с его отпуском в Степь:
А ты (польский король Сигизмунд. — Б. Р.), брат наш, з Нагаицы хотячы с одного быти, мене, брата своего за ништо собе видячы (выделено мной. — Б. Р.), и теж хотячы заводского царя Шыгахмата выпустити, нам непрыязнь чынячи, наганскому послу на имя Смендияру в руки подавшы, непрыятелем нашым Нагаицом хотячы его царем усадити, и мы тое вслысавшы, мовили есьмо: «от правды корол нам непрыятелем (выделено мной. — Б. Р.)». Ино мы для того у другое послали з войском своим великим брата своего меньшого Сап Киреи Солтана, панство твое воевати263.
В 1528 г. в «памяти» московскому гонцу в Крым казаку Байкулу говорилось:
А вспросят про Шиг-Ахматя царя, кто бывал ны, и им молвити: «человек, господине, есть у государя нашего от Шиг-Ахметя царя». И слушати, что в Крыме молва про Ши-Ахметя царя, где он ныне, и боят ли от него в Крыме на собя прихода, и кого с ним людей чают на Крым, и о какове поры, и что их мысль, как против его стояти хотят264.
В крымских грамотах, привезенных в Москву в апреле 1528 г., отпуск хана из Великого княжества Литовского — одна из основных тем. Жена крымского хана Саадет-Гирея Ширин-бек (т. е. ширинская княжна) в грамоте, датированной февралем 1528 г., писала:
А недруг наш корол Ши-Ахметя царя выпустил нам да и тобе недружбу чинити265.
Сын Саадет-Гирея, султан Бучка-Гирей, повторял информацию:
Корол недруг наш, что Шиахметя царя выпустил…266
Даже в 1529—1530 гг., уже после смерти хана (о чем в Москве еще не было известно), московскому послу в Великом княжестве Литовском необходимо было «пытати, <…> что слух про Шых-Ахметя царя, кто от него у короля бывал ли?»267.
Как видим, само имя большеордынского правителя приводило в трепет крымских ханов, а в Москве зорко следили за судьбами последних представителей рода Кучук-Мухаммеда, опасаясь их возрождения в коалиции с какими-либо другими кочевниками. И неспроста: по некоторым сведениям, Шейх-Ахмед в 1527—1528 гт. являлся астраханским ханом268.
Шейх-Ахмед вполне мог бы в период между 1502 г. (разгром Большой Орды) и 1504 г. (начало литовского плена хана), уговорив ногаев, разгромить Крым и «взять Орду» его отца, Ахмеда, в свои руки вновь. Ногайская Орда, которая обладала едва ли не самой большой конницей (и, соответственно, военной силой в целом) среди позднезолотоордынских государств, являлась на тот момент главным фактическим «вершителем судеб» Степи, и от того, на чьей стороне окажутся ее лидеры, зависело очень многое, если не все, в позднезолотоордынской политике.
Дополнительным аргументом в пользу того, что такой вариант событий мог быть реализован, служит и то, что в подданстве крымского хана находилось много бывших улусов Шейх-Ахмеда, перешедших под крымское управление во времена политического кризиса Большой Орды начала XѴ в.; при изменении условий они могли вновь переметнуться к своему бывшему патрону. Ногаям же Шейх-Ахмед был нужен как хан, при котором ногайский бий[75] становился легитимным беклербеком при своем правителе. При этом, если личность хана как политика имела крупный масштаб (что смело можно сказать про Шейх-Ахмеда), он мог влиять на ногайских лидеров[76]. Данный вариант (разгром Крыма и восстановление Улуса Джучи под верховенством ордынской династии) мог быть реализован и после выпуска Шейх-Ахмеда из литовского почетного пленения в 1527 г., учитывая династическую нестабильность в Крымском ханстве в этот период, хотя это уже менее вероятно.
