Грации солнца. Приманка для зверя

— Чему улыбаешься? — спросила Йоко. Примус посмотрел в глаза спутницы и удивлённо поднял брови: лучи чёрной короны, словно по волшебству, продолжились оранжевым цветом.

— Так. Ничему. Рад, что снова здоров. Твои глаза?

— Что не так?

— Пожелтели.

— А! Они меняют цвет, когда я насыщаюсь. Твоё самочувствие?

— Бодр, как два быка.

— Хвала Атону, — сказала Йоко и замолчала, углубившись в размышления. "Статься может, Йоко не ошиблась в тебе, Маниус Примус Эксул", — подумала Анэ, и лёгкая-лёгкая улыбка тронула тысячелетние губы. Путники шли на запад, провожая заходящее солнце. Их след потерялся среди деревьев.

Непос-викус готовился к ночи, когда стража северных ворот увидела пятерых всадников, мчавшихся во весь опор. Бывалые легионеры сразу узнали переднего, облачённого в дорогую белоснежную пенулу. Плотно сложенный с блестящей лысиной вместо волос ромей суетливо подгонял лошадь, не думая останавливаться. Сопровождающие его охранники и ухоженные греческие рабы также не признавали в воротах Непос-викус препятствия.

— Господин Квинтус Нониус приехал! — крикнули с башни, и ворота спешно отворились, не собираясь задерживать бегущих коней ни на мгновение.

— Где априки!? — крикнул Квинтус, обращаясь ко всем сразу.

— Уже час как ушли, господин, — доложил легионер.

— Куда?!

— В сторону западного леса.

Всадник выругался, затем взял себя в руки и взглянул на наместника, суетливо бегущего навстречу.

— Подготовь атриум! — приказал Квинтус, не позволив Фабиусу приблизиться. — Созови мужей и вызывай ко мне по одному! Женщин и рабов выслушаю всем скопом!

— Будет исполнено, — сказал наместник и начал отдавать приказы ближайшим войнам. Квинтус, более не замечавший его, направил коня в сторону виллы.

Когда Нониус удобно расположился на стуле, он потребовал занести ещё и стол для своего писца-раба. Не успели слуги выполнить распоряжение господина, как в зал зашёл первый свидетель, на вид обыкновенный провинциальный крестьянин. Ромей встал напротив сенатора и назвал своё имя.

— Персей, запиши поперёк папируса: "год шестьсот сорок второй от основания Города, за шесть дней до октябрьской иды (полнолунья)", — приказал Квинтус, обращаясь к рабу. Дождавшись, когда Персей закончит, господин продолжил, обращаясь к провинциалу:

— Расскажи про априк. Всё, что успел заметить. Как одеты? Как обуты? Как разговаривают? Как двигаются? Какое оружие носят? — Квинтус привстал, оперевшись рукой о подлокотник. — Я хочу знать о них всё, что ты увидел, услышал, подумал. Всё!

Руслом реки, просекой огня

Нония сплошь покрыта лесами, населёнными свирепыми мыйо и дикими варварами, хотя и платящими дань Городу с года консульства Публиуса Кассиуса Нониуса, но, до эпидемии чумы, постоянно поднимавшими восстания. Лето в Нонии короче Примийского, потому пшеница там родится плохо. Скот выпасать нельзя: слишком холодно, слишком много мыйо. Граждане не ведут в Нонии никакого хозяйства, кроме горного. В Ареморских горах лежит много разной руды, но в основном там добывают разные яхонты, включая чистые рубины для огранки в консульские. Проконсулы Нонии вынуждены каждый год скупать множество крепких рабов для работы на шахтах, потому что те сотнями гибнут от лап мыйо и морозных северных зим...

Свиток из архива Ромейской библиотеки.

I

Сумрак. Гладкие стволы деревьев впереди; закрывающие чистое небо кроны в вышине; хруст сухих веток и шуршание иголок под ногами; запах смолы в носу. Маниус оглянулся, но не увидел ничего, кроме широких стволов многолетних сосен и ровной местами поросшей папоротником подстилки из сухих иголок. Однообразие. Изгнанник считал шаги, каждый раз сбиваясь на восьмой сотне, а мир вокруг не желал меняться, будто спутники, пойманные в ловушку судьбы, путешествуют по мрачной фреске, украшающей храм подземных богов. Стоило ромею лишь на мгновение бросить взгляд в сторону, как глаза начинали лихорадочно искать априк, успевающих спрятаться за верстовой сосной. Вот два белых силуэта снова предстали перед уставшим взором; на душе полегчало. И тут, словно цунами, вынырнувшее на отмель далёкого острова, по ушам ударила волна высокого звука. Далёкий вопль успел ослабнуть, но даже в жалкой перепевке эха чувствовалось могущество существа, сумевшего его издать.

— Мыйо, — выдохнул ромей и почувствовал лёгкий холодок, вместе с дрожью пробежавший по спине. На гнев или ужас просто не хватило нервов. Спутницы покосились на юношу, предпочтя смолчать. Примус не мог заставить себя заговорить, хотя вопросов накопилось не меньше, чем законов в республике. Изгнанник лишь наблюдал за движениями априк, которые, казалось, светятся посреди царства сумрака. Маниус, будто одинокий мотылёк, силился приблизиться к ним вплотную, ускоряя движение ног, но охотницы, словно по волшебству, держались от него в трёх шагах. Несмотря на то, что в желудке была лишь горсть сушёных ягод, изгнанник не чувствовал голода. Напротив, после болезни тело стало будто вполовину легче, и кровь наполняла мышцы приятной теплотой. Примус чувствовал, что достиг предела скорости шага и боролся с желанием побежать, временами ловко перепрыгивая валежник.

Вопль повторился, развеяв однообразие, но принёс скорее успокоение, чем страх.

— Слышу, — прервала молчание Анэ.

— Где? — спросила Йоко.

— Там, — старейшая показала рукой на северо-запад. Маниус не разглядел ничего, кроме сливающихся с тенями стволов.

— Что там? — спросил юноша, щуря глаза.

— Река, — информировала Темноокая. — За ней холм...

— Зачем нам на холм? — поинтересовался отверженный.

— На возвышенности легче обороняться, — ответила Йоко.

— Это не просто холм, Эксул, — наполненное поучительными интонациями меццо-сопрано заполнило пространство, — а место сбора друидов, живших здесь ещё четыреста остановок назад.

— Друидов? Жрецов варваров? — уточнил ромей.

— Именно, Эксул.

— А сколько это, четыреста остановок? — поинтересовался юноша.

— Одна остановка происходит летом, другая — зимой. Это здесь, на севере. В Благой Земле не бывает зим, — пояснила Йоко.

— А что такое "остановка"?

— Пречистый бог встаёт на востоке. И плывёт на запад, даря миру свет и жизнь, — начала дева, сбившись на вдох. — Но Атон движется не только так. Сто восемьдесят дней он путешествует с юга на север, неся лето в самые дальние страны и земли. Затем останавливается и разворачивается, путешествуя на юг столько же дней. Затем снова останавливается и разворачивается, чтобы вернуться на север. И так повторяется его путь уже целую вечность.

— Правда? — удивился изгнанник.

— Ты не замечал?

— Нет...

— Сколько помню себя, это так, Эксул, — подтвердила Анэ. — Ты и сам заметишь, если будешь наблюдать за Атоном каждый день.

— Я верю, верю, — сказал Маниус и удивлённо огляделся. Вместо стройного соснового леса перед глазами росли заросли прибрежных ив. Нос изгнанника вдохнул прохладный воздух, наполненный речными запахами.

— Пока пойдём вдоль реки: дождёмся твёрдого дна, — информировала Пресветлая. Странники начали двигаться к морю вместе с неспешным течением.

Сначала реку загораживали плотные массивы кустарника, и полумрак наступающей ночи начал угнетать спутников. Маниус шёл осторожно, ощупывая землю там, где не мог опознать кочки, канавы или валежник глазом. Йоко и Анэ временами останавливались, ожидая отставшего. Примус бросал на них хмурые, тяжёлые взгляды, сокрушаясь, что ничего не может поделать. Вскоре земля стала заметно ровнее, и расслабившийся было ромей заметил, что и кустарник отступил, позволив взглядам спутников видеть рисунок, оставленный почти полной луной на излучине реки.

— Спускайтесь к воде, — скомандовала Пресветлая. — Тут мель.

Изгнанник послушался незамедлительно. Ступившие в воду ноги нашли её тёплой и приятной. Каждый шаг заставлял поток тереться о кожу, издавая еле слышный звук. Ночные путники подняли свору комаров и прочей мошки, норовившей наказать их за столь дерзкое вторжение. Целью атак почему-то был выбран именно Маниус. Отверженный яростно махал руками, чтобы не оказаться ещё и покусанным. К счастью, под ступнями оказался твёрдый камень, потому работа рук не мешала устойчивости ног.

— Речной бог за что-то взъелся на меня, — вылетело из уст изгнанника. — Неужели не до кого больше докопаться?

— Речной бог... Какие всё-таки забавные у ромеев суеверия, — прокомментировала Анэ.

— Дай ему насекомоотпугивающее, — продолжила древняя по-априкски.

— Сейчас...

Юная охотница сняла с пояса один из флаконов и спешно вывернула крышку.

— Намажь этим руки и лицо, — Йоко вложила в руки Маниуса слизь неясного цвета. — Это отпугнёт насекомых.

Примус последовал совету. Вскоре комары действительно куда-то пропали, хотя пары, источавшиеся слизью, немного резали глаза.

— У вас и такое есть, — изумился юноша.

— Охота на мыйо в этих краях идёт не первый день, Эксул. У нас большой опыт, — объяснила Анэ. — Хотя насекомые пытаются покусать априк только от безысходности.

— Тогда почему ты раньше мне её не дала? — спросил изгнанник. — Мошка постоянно вокруг меня роится.

— Это только на крайний случай: запас не бесконечный, — ответила Йоко. "Сейчас, что, крайний случай?" — мысленный вопрос повис в сознании юноши, но ответить на него не удалось. Успев уйти вперёд, Пресветлая окликнула спутников: пришлось поторопиться.

Сопротивление водной стихии со временем перестало восприниматься ногами. Небо заполнилось яркими звёздами, кое-где скрывавшимися за неплотными перистыми облаками. И хотя спутники отдалились от берега на добрый десяток шагов, вода никак не желала добираться до колен. Маниусу стало интересно, будет ли русло глубже, если взять ближе к середине, но группу вела Анэ, не делившаяся ни с кем причинами такого маршрута.

Ромей взглянул на Йоко; дева показалась спокойной и в какой-то мере довольной, однако с её лица не пропала обычная сосредоточенность. Временами юная априка дежурно осматривала окрестности и бросала беглый взгляд на юношу. В такие моменты зелёные глаза будто загорались, казались ромею яркими и живыми. Но после недолгой проверки взгляд девы неизменно гас и равнодушно осматривал водную гладь, ласкаемую мягким лунным светом.

Сколько ни наблюдал изгнанник, Пресветлая смотрела только вперёд, что не мешало старейшей замедляться, когда Йоко с Маниусом начинали отставать, и изредка корректировать направление выразительными жестами. Стояло молчание, нарушаемое только плеском воды и вялыми звуками ночной природы. Время от времени в убаюкивающий шум врезался резкий свист. В такие минуты Примус хотел начать новый разговор, но боялся без необходимости отвлекать спутниц. Напряжение нарастало.

— Здесь начинаются твёрдые скалы, — заговорила Анэ, чей белый силуэт светился в небольшом отдалении. — Взгляните на север — это подножье Ареморских гор.

— Аремория? Варварское название Нонии? — уточнил Примус.

— Не совсем так, Эксул. В Ареморию входят прибрежные районы Мирнии, вся Нония, и побережье восточнее Хорридуса, включая горы.

— Восточнее Хорридуса, значит. За границей...

— Именно, Эксул.

Маниус и Йоко недолго любовались тёмными очертаниями невысоких гор, временами межевавшихся с крупными холмами. Взгляд предпочёл речную гладь, игравшую тусклыми лучами ночных светил. Дальний берег Тенуса вовсе терялся во мгле.

— За холмами, если присмотреться, можно увидеть горы повыше и покруче. Ареморские горы не всегда были такими низкими и пологими. Есть следы, говорящие об их бурном прошлом. Тогда, я думаю, они высились на два, а гиганты, может, и четыре миллиария, пронзая пиками облака, — продолжила рассказ старейшая, уводя своих спутников всё дальше от берега.

— Что же с ними случилось? — поддержала беседу Йоко.

— Они сгорбились под натиском тепла, холода, воды, ветра и времени: состарились, как и любой...

Реплику Анэ прервал мощный свист, источник которого находился явно ближе, чем источники предыдущих.

— Как далеко? — спросила древняя.

— Примерно два миллиария, — ответила Йоко.

— Все на юге?

— Кого чувствую.

— Ещё далеко, — успокоился Маниус.

— Ничтожное расстояние, Эксул, — не согласилась Анэ. — Ничтожное, пока мы на южном берегу.

— Тогда нужно переплыть на северный берег.

— Гениальная идея, Эксул, — заметила Пресветлая. — Однако срединное течение слишком сильное: из-за груза нас снесёт далеко на запад.

— Срубим сосну и переправимся на ней, — предложил изгнанник.

— Мани! — воскликнула Йоко. — Ты уже успел позабыть о своём обещании?

— Нет, но...

— То, что тебя преследует несколько серых тварей, ещё не значит, что можно вредительствовать, Эксул, — отрезала Анэ. — Рубить деревья мы не будем.

— Я не понимаю этого, — признался отверженный.

— Прими как должное, Эксул, — посоветовала древняя. — Когда мыйо придут, отойдёшь на глубину. Надеюсь, ты умеешь плавать.

— Конечно.

В ответ на реплику ромея, глаза Йоко блеснули.

— Постарайся шагать быстрее, Эксул, — сказала Пресветлая, вглядываясь вдаль. Изгнанник не ответил, только начал резче передвигать ногами. Мышцы вскоре почувствовали утомление, но ободряющие слова априк заставляли держать темп.

Вода холодела. Медленно, но неумолимо ноги начали застывать. Русло сужалось, течение не забывало усиливаться. Априкам приходилось идти всё ближе к берегу, поскольку русло неторопливо меняло глубину. Примус чувствовал, что не выдерживает дикий ритм речного перехода, однако взгляд на тёмную стену, днём именуемую лесом, заставлял Маниуса шагать из последних сил.

— Знакомая излучина! — крикнула Анэ, глядя на русло реки. — Потерпи немного, Эксул: скоро твои ноги позабудут о воде.

— Поправь пробки в ушах, — произнесла Темноокая, не позволив изгнаннику обрадоваться. — Отступай на глубину.

Ромей без лишней суеты выполнил указание. Априки вручили сумы юноше и сняли с жилетов боцьены, выдвинувшись навстречу тёмной стене деревьев. Вскоре изгнанник увидел маленькие светящееся точки, появившееся внутри стены. Точки замерли, временами мигая во мраке. Примус отступал, пока вода не зашла за пояс. Глубже решил не спускаться — жалко пиры.

Априки тем временем вышли на берег; точки моментально зашевелились, устроив хаотический пляс. Девы не стали ждать, пока мыйо обступят их, и атаковали первыми. Белые фигуры двигались настолько быстро, что превращались в неясные серые линии. Маниус не мог понять, что происходит на берегу: слышался только дикий свист, который даже сквозь пробки давил на уши. Облако предательски закрыло луну, накрыв реку чёрной тенью...

...Примус чувствовал бешеный стук сердца, сознавая, что априки пропали где-то во тьме. Глаза напряжённо вглядывались в чёрную стену, но ничего не могли рассмотреть. Свист больше не доносился, что скорее пугало, чем успокаивало. Маниус стоял на месте, словно изваяние, решая как поступить. Внимание взгляда привлекла неясная тень, через мгновение принявшая знакомые звериные очертания. Мыйо приземлился в воду прямо перед ромеем, окатив его мощной струёй брызг. Глаза изгнанника округлились. Тварь отличалась ото всех, виденных им ранее: тварь была больше раза в полтора. А посреди ночного сумрака, окутавшего реку, мыйо казался и вовсе огромным. Бешеный свист монстра ощущался кожей; пробки не смогли сдержать его удар по ушам. Страх сковал тело изгнанника, только ноги тряслись, желая поскорее убежать. Морда хищника резкими рывками избавилась от воды, оскалив два ряда серебристых зубов. Маниус охладел от ужаса, видя, как зверь группируется, готовясь нанести удар; в уши вернулся знакомый звон. Руки выставили вперёд сумы априк, стараясь хоть как-то защитить тело. Примус замер, ожидая кночину. Сердце всё стучало и стучало, однако мыйо так и не ударил, будто окаменел. Юноша не рисковал заглянуть за пиры; с лица изгнанника стекали сначала струйки, потом мелкие капельки воды.