Записки неинтересного человека (часть 1)

Из шестидесяти с лишним человек двух десятых классов нашего выпуска даже спустя 20 лет пришло около сорока, часть из них приехала черти откуда... Вот уже спустя 50 лет после окончания школы, в 2002 году и то собралось почти двадцать человек. А ведь "иных уж нет, а те далече" (включая меня самого). Я на встречу попасть не смог, смог приехать в Москву только на неделю позже, но тем не менее человек восемь пришли повидаться со мной.

Вспоминали наши школьные шалости, граничившие с хулиганством, и все эти лысые, беззубые и ожиревшие мужики смачно ржали... А чего только не было?

И прибитые гвоздями галоши, которые мы в те трудные послевоенные годы боялись оставить в раздевалке, а потому ставили под парту! И пистоны, взрывавшиеся под учительским стулом, когда учительница на него садилась! И шарики из промокашек, с кристалликами марганцовки внутри, которые мы пропитывали глицерином и бросали к доске, где они самовозгорались за спиной учителя!

Что поделать? Мы были беспризорными детьми военного времени... Дети 21-го века, не берите пример с ваших дедушек и бабушек! Просто любите их и цените за то, что, несмотря ни на что, они выросли нормальными людьми и прожили достойную жизнь!

Со своими школьными друзьями я продолжаю встречаться и сейчас. Конечно, виртуально, как теперь принято говорить. Миша Королев устроил "электронный мост" Москва — Сан-Диего, на который охотно приходят мои школьные друзья. Мы даже чокаемся... об экран дисплея!

И учителя у нас были исключительные — умные, добрые и даже всепрощающие... О некоторых из них хочется рассказать особо.

Учителем истории у нас был Александр Акимович Сацюк, или просто "Акимыч". Вел он у нас историю с 4 по 10 класс, и по-отечески нас любил. Когда нам было по 11-12 лет, мы еще многого не понимали, шкодили на уроках, чем доводили бедного учителя почти до срыва. Мы потом казнились, обещали вести себя хорошо, он все это принимал уже с улыбкой... Конечно же, все это, почти помимо нашей воли, повторялось: трудно в 12 лет не нашкодить!

Когда мы были старше, с нервами у Акимыча стало полегче — время лечит. (Или просто мы выросли?) Были эпизоды иного рода. У нас было сильное увлечение шахматами. Турнир на первенство класса проводился не только в досужие часы, но и прямо на уроках: противники садились на одну парту, ставили шахматную доску между собой и, косясь на доску (нет, нет, не на школьную, а на шахматную!), делали ходы. Однажды играл с кем-то наш "классный гроссмейстер" Володя Шевельков, знаменитый еще тем, что был школьным комсомольским секретарем и отлично артистически перевоплощался в Иудушку Головлева (иногда прямо сидя за секретарским столом во время собрания, от чего мы в зале умирали от смеха).

Шел урок истории, кто-то отвечал. Акимыч имел обыкновение, как Наполеон в кино "Война и мир", прогуливаться между рядами, заложив руки за спину.

Так вот, когда Шевельков поставил незадачливому соседу по парте мат, сверху раздался голос Акимыча, который, оказывается довольно долго наблюдал за партией: "Надо было конем ходить, а не слоном!" И он показал проигравшему защиту от мата.

Все мы с интересом, молча немного напряженно, наблюдали за всей этой историей: как же Акимыч отреагирует? А он взял и в очередной раз покорил нас неожиданным "ходом конем".

Однажды, сидевший на первой парте Гриша Фурлендер отвечал на уроке про борьбу партизан на Украине. На его парте лежал учебник истории, раскрытый на нужной странице, на которую он косился и "сцеживал" оттуда факты. Но в общем-то отвечал хорошо — он вообще был одним из отличников.

Дойдя до соответствующего места в своем ответе, он сказал: "За примерами ходить недалеко". Он шагнул к парте и перевернул страницу учебника. Акимыч громко засмеялся и сказал: "Ну, ладно, Фурлендер, садись. Ставлю тебе пятерку за находчивость!"

Пример из собственного опыта. На консультации перед выпускным экзаменом в 10 классе, я сказал, что без шпаргалки мне сдать трудно (а "тянул" я на "золото"). Технология у меня была разработана, и я все рассказал Акимычу (это было прямо на предэкзаменационной консультации): шпаргалки готовятся на листе с печатью школы и просто аккуратно вынимаются из кармана пиджака, а ответ идет прямо по ним. (Раздобыть листы со штампами не представляло трудности: у нас была отличная пионервожатая, Маечка, за которой ухаживало полшколы, а у нее был, естественно, беспрепятственный доступ в Учительскую.)

На экзамене, взяв билет, я сделал вид, что читаю его (нас об этом просили учителя — "все ли вам ясно?"), а сам в это время просто-напросто отсчитывал соответствующую шпаргалку во внутреннем кармане пиджака. Экзаменационная комиссия была занята своими делами. Потом я повернулся, чтобы идти к парте для подготовки, и в это время незаметным для всех, кроме Акимыча, движением достал шпаргалку.

Когда я уже ответил на билет, Акимыч попросил меня посмотреть листок, по которому я отвечал. Он посмотрел его, а потом, сказав вроде бы ни для кого: "Все сделано отлично!..". Поняли его слова только двое — я и он. Потом он разорвал мою шпаргалку (видимо, на всякий случай!) и бросил обрывки в мусорную корзину.

Учил нас Акимыч больше не истории, а тому, как быть людьми. (Про один эпизод, связанный с сыном начальника Дальстроя, я уже писал.)

История — дело скользкое. Помните, "Историю Государства Российского": "Ходить бывает склизко по камушкам иным. О том, что было близко, мы лучше умолчим..." А мы-то из-за нашей тогдашней программы все по "склизким камушкам" вынуждены были ходить!

Однажды кто-то принес в класс "Руководство по графологии". Книга пошла по партам. Акимыч увидел это и попросил дать ее ему почитать.

На следующем уроке мы гурьбой окружили его стол и стали совать на разгадку свои рукописные тексты. Он брал текст внимательно разбирая его говорил, например: "Тот, кто писал это, обладает, безусловно, хорошими способностями. Но вот он нетерпелив, неусидчив и мало уделяет времени урокам — видите, все гласные буквы открыты сверху. Из-за этого он не очень уверен в себе — видите, у буквы "я" хвостик задран вверх..." Уже позже нам стало ясно, что знал он нас всех за пять лет общения с нами, как облупленных, а поэтому каждому говорил то, что было нужно с воспитательной точки зрения!

Но на этом не кончилось. Кто-то попросил рассказать о характерах Ленина и Сталина, чьи факсимиле с кусочками каких-то текстов были у нас в учебнике истории. Акимыч взял тексты и начал нам говорить ПРАВДУ, о которой было говорить смертельно опасно в то время. Конечно, он сопровождал все объяснениями, базирующимися на теории графологии.

Ленин. Человек очень одаренный и целеустремленный. Обладал огромной волей и умением овладевать массами. Любил быть в центре внимания (это было высказано как-то мягче, но суть была именно такая). Ради достижения великой цели мог пожертвовать, кем и чем угодно. (Последнее я помню дословно, поскольку это меня поразило: никак не вязалось с лубочным образом "самого человечного человека", которым нас пичкали все время.)

Сталин. Человек безусловно одаренный. Властный. Подозрительный, недоверчивый даже к друзьям.

Последнее меня потом поразило, когда стали поговаривать о сталинской шизофрении (конечно, после его смерти!).

И все это говорилось в классе, где было более тридцати самых разных мальчишек. Слава богу, среди нас не оказалось ни одного Павлика Морозова, Мальчиша-Кибальчиша или Тимура с его командой...

Второй учитель-воспитатель человеческих душ, была учительница литературы Варвара Александровна Мокшанова. Она тоже протащила нас сквозь всю школу. Три ее сына погибли во время войны. Нас она звала ласково "сыночки". Была она белоснежно седая и какая-то разрушенная, ходила она с трудом, переваливаясь на своих негнущихся ногах. Подпольная кличка ее была "Старуха". А ей, наверное, еще и пятидесяти не было!..

Однажды (кажется, уже в 10 классе) "спустили" нам из Районо домашнее сочинение на тему "Как я провел лето". Ну, что за сочинение? Пиши о чем хочешь, только следи за знаками препинания да не выбирай сложных слов.

На следующем уроке после того, как мы сдали сочинения, "Старуха" попросила встать Леню Носильникова и перед всем классом сказала: "Лёнечка! (В отличие от остальных учителей она почти всегда называла нас по имени, причем с ласкательными суффиксами.) Ты написал прекрасное сочинение. Оно заслуживает самой высокой оценки". — Тут она потрясла в воздухе почти полностью исписанной толстой "общей тетрадью" на 52 страницы. — "Но такое сочинение я послать в Районо не могу. Напиши, что-нибудь к завтрашнему дню странички на три. Но это свое сочинение сохрани. Когда ты станешь взрослым, тебе будет, чем гордиться..."

Конечно, полкласса это сочинение потом прочитали. Называлось оно "Путешествие из Новосибирска в Москву". Этим уже все сказано. Леня, ездивший летом к отцу в Новосибирск, еще в поезде на обратном пути начал писать замечательный очерк о тогдашней мрачной жизни глубинной России. Все мы были потрясены. Какой там к чёрту Радищев! Это не "чудище обло и стозевно", это наше "эх, хорошо в стране советской жить" глазами не мальчика, но мужа. Вся нищета в тени красных лозунгов, вечное российское рабство под знаменами свободы, голодуха под фанфары газетного изобилия...

И опять же отсутствие павликов морозовых спасло и Леню от переломанной жизни в лучшем случае, а то и худшей судьбы.

Отчетливо все происходящее в стране стало ясно несколько позже, после окончания школы. Но уже тогда начинали зарождаться сомнения даже у тех из нас, чьи семьи избежала чаша энкавэдэшных чисток и других репрессий.

Но сознаюсь, что 52-й год — год окончания школы — для меня еще не был годом пробуждения от розовых снов детства.

Безусловно, без наших учителей многие из нас были бы совершенно иными людьми.

Кимбара и другие

Дело происходило в трамвае номер 23, который "пилил" по Ленинградскому проспекту от Беговой к Соколу и дальше. Проезжает трамвай мимо Московского Аэровокзала, буквально напротив которого находится моя любимая 150-я школа...

Воспоминания нахлынули, тепло какое-то по мозгам расплылось... И тут я почему-то обратил внимание на мужчину, который стоял, держась за верхнюю перекладину. Профиль его показался мне знакомым, потом он повернулся на миг в мою сторону... Не может быть! Это же Кимбара!

Подошел к нему и спросил, извинившись:

— Вас, случайно, зовут не Кимбара?

— Нет, но моя фамилия Кимбаровский... Но в детстве меня действительно называли "Кимбара"! А вы...

— Мы с вами учились в соседних классах вот этой вот школы. — И я показал на уплывающее за окном трамвая четырехэтажное кирпичное здание

-Так ты, — перейдя на ты сказал Кимбара, — наверное, наверное Сигарёв!

— Нет, я Ушаков, а зовут меня Игорь...

— А тебя же все звали в школе "Сигара"?

— Все просто: сначала меня звали "Игорь-сигарь", а потом сократили до "Сигары" просто для удобства.

Мы сошли с ним у "Сокола" и пошли в "Стекляшку" — небольшую закусочную у Чапаевского переулка. За стаканом водки с какой-то символической закусью полились воспоминания о ранних годах нашего кратковременного знакомства — после пятого класса Кимбара, которого, оказывается, звали Володей, пошел учиться в "ремеслуху".

Знакомство наше в школе было довольно необычным. После уроков, когда мы учились в четвертых классах одной и той же школы, нас с ним при выходе из школы как-то подловили какие-то хулиганистые старшеклассники. Они за шкирку отвели нас к противоположному концу здания и стали буквально сталкивать нас лбами. Это было похоже на процедуру стравливания бойцовых петухов. Это, конечно, подействовало соответствующим образом и на наши с Кимбарой куриные мозги — в конце концов, мы начали мутузить друг друга.

Драться мы умели — жизнь научила. К тому же после кинофильма "Первая перчатка" с обворожительным Иваном Переверзевым, который за много лет вперед переплюнул всех сталлоне-шварценеггеров, мы все сходили от бокса с ума. Иначе говоря, мы не просто дрались, а мы имитировали бокс с всеми этими ложными выпадами и пританцовываниями. Могу признаться, что Кимбара здорово тогда меня отметелил — был он гораздо здоровее меня. Я держался только на самолюбии, прямо, как джек-лондоновский Мексиканец. Дрались "до первой крови", а Кимбаре все не удавалось врезать мне по носу...

И вот Кимбара прижимает меня к стене школы и мутузит во всю, потом замахивается, чтобы нанести мне решающий удар "в паяльник", я от удара ухожу, а он со всего размаху бьет кулаком по стене! А сена на уровне примерно полутора метров от земли имела покрытие типа "ласточкина гнезда". Словом, с кулака Кимбары, как напильником, была содрана кожа, он заорал и стал прижимать свою израненную руку к своей груди. Зрители дождались первой крови гладиаторов и преспокойненько разошлись. Мы же с Кимбарой сели на ступенечки школьного подъезда, он продолжал поскуливать, а я обнял его за плечо и пытался успокоить.

С тех пор мы почти подружились — хотя дружить с ребятами из другого класса не просто — расписание уроков разное, да и учились мы иногда в разные смены (а смен было по три, а то и по четыре — школ было мало, учились иногда до девяти вечера). Во всяком случае он однажды меня даже защитил, когда ко мне стал "придираться" какой-то старшеклассник.

И вот мы сидели с Володей за стаканом водки и вспоминали всякие смешные и не очень эпизодики из нашей ребячьей жизни. Я ему рассказывал про свой класс, а он мне про свой.

Во третьем классе учился у нас Марес Левин — переросток, лет уже, наверное, четырнадцати. Был он несомненным королем, и все, что бы он ни делал, вызывало у нас, малолеток, всегда восторг, тем более, что был он добр и щедр. Класс наш располагался на первом этаже, поэтому иногда Марес, сидевший "на камчатке" около окна, позволял себе прямо среди урока, открыть окно, сказать громко что-то типа: "А надоели вы мне с вашими уроками!" и выпрыгнуть из окна на улицу.

Дальше третьего класса он так и не пошел. Встречали мы его потом около нашего дома в булочной, где он работал грузчиком. Последний эпизод запомнился особенно: наверное через год или два шли мы как-то с моим другом Леней Мурзой и его мамой мимо той булочной. Мы увидели Мареса, помахали ему рукой, а он на всю улицу спросил: "Ну, Мурзилка, все еще находишь у мамки под кроватью старые гондоны?" Леня побледнел, его мама залилась краской, а я едва не умер от смеха!

Учился у нас в классе четвертом или пятом интересный мальчик — Миша Ягнетинский, он обладал способностью рисовать одновременно обеими руками зеркальные профили людей. Особенно ему удавались почему-то портреты Сталина.

Очень его любил наш учитель рисования, которого мы звали Пуяло-Пуялыч за его огромный орлиный носище. Правда, его и звали Павел Павлович, а фамилия у него была более, чем странная — Соколов-Скаля. Ходил он в каком-то чудном белом холщевом длинном пиджаке, нас всех очень любил, а Мишу буквально боготворил. Говорили, что он настоящий художник, а в школе преподает, потому что любит детей. Я недавно посмотрел в Интернете: действительно, был такой Соколов-Скаля, правда, Павел Петрович, а не Павел Павлович. Но, может, у нас появился "Пуяло-Пуялыч", поскольку так звучнее? И преподавал он, правда, в художественных училищах, а не в школах. Может, нам просто повезло, когда ему на хлеб-воду не хватало?