Prezident L

Над столом висел портрет президента конца 90х. На нём он был молодым красавцем с орлиным взором без морщин и седины. Судя по пятну на стене у фотографии, старик метнул в портрет чашку с напитком, но не попал... Тут же висели инкрустированные самоцветами ножны от иранской сабли, а на подоконнике золотилась китайская микроволновка.

Бывший глава администрации вздохнул и прикрыл за собой дверь.

В приемной он снова встретил подполковника службы безопасности. Он уже помыл руки и лицо, снял телогрейку, под которой оказался свитер и пиджак. Это был верный человек, настоящий военный. Он получил предложение от каждого из братьев перейти к ним, но отказался. Более того, он мог бы уйти от президента и просто так — он был гораздо богаче своего хозяина, а его братья и сыновья стали успешными бизнесменами. Но он решил дослужить до конца...

— Да, местечко еще то, — сказал бывший глава администрации. — Чай хоть у вас тут подают?

— Чаю сделаем, — сказал охранник.

— А где клиент номер один? — спросил спецпосланник, используя профессиональный слэнг службы охраны.

— На винограднике.

— Один?

— Нет. С пресс-секретарем.

— Почему не сопровождаете? — поинтересовался спецпосланник. Бывшего президента никогда не видели без охраны.

— Да уж не по своей воле, — ответил охранник, разливая по чашкам кипяток. — Держите. Сахар — там. Должен сказать, в охранных мероприятиях первого лица, — он запнулся. — Бывшего первого лица создаются серьезные препятствия. Бывшим первым лицом. Он избегает выполнения стандартных процедур безопасности. Ума не приложу, что делать...

— Что можно делать в поле в такую погоду?

За окном буря только усиливалась. Ледяной ветер дул в оконные щели, промораживая пальцы рук и ног. Тянуло и из-под половиц.

— Пытается спасти свой виноградник, — ответил он. — Товарищ президент большой профессионал в сельском хозяйстве. Хотели ему помочь — не доверяет. Говорит, всё не так делаем... Говорит, это моё дело. Мой виноград...

Спецпосланник заметил куст огненно-красной калины за окном. Ярко-красные гроздья мотало в разные стороны, иногда срывая их совсем. Он отвернулся.

— Понятно.

— Как ваша миссия? — спросил охранник без особой надежды.

— Успехи есть, — уклончиво ответил спецпосланник. — Хотя бы с голодухи не умрем. Но это частности... А в общем дело плохо. Я поговорил с разными людьми и на Западе, и у нас тут на Востоке. Меж странами идет разлад. Вплоть до войны.

— Не может быть, — не поверил охранник.

— Всё может. В наш век всё может быть, — сказал опытный чиновник. — Еще в августе, была ли такая сила, которая могла противостоять нашему президенту? Нет. Могли ли мы представить себе всё это? Нет. Больше всего на свете белорусы бояться войны... Только бы не было войны, говорил мой отец... Только бы не брат на брата. И что мы видим? Брат на брата. А вместе — на отца...

Он отхлебнул чая и вздохнул.

— Братья не договорятся, — сказал он обреченно. — Каждый своим путем ведет страну ко дну. Точнее ведут их амбиции, их жадность, их желание быть первым любой ценой, детские обиды... Их окружение всё видит, всё понимает. Они понимают, что времени у них немного и пытаются нажраться, нахапать сколько возможно... Рвут всё и всех. И народ звереет.

— Народ, — усмехнулся полковник. — Народ спивается... Ему когда плохо, выход у него один — кирнуть, забиться в угол и в спячку...

Спецпосланник не сразу продолжил разговор. Он думал, глядя на подполковника, достаточно ли это надежный человек. Ту тайну, которую бывший глава администрации привез, нельзя было доверить всякому. Его отвлекали судороги калины на ветру и горячий сладкий чай...

— В Бресте начались волнения, — наконец, сказал он. — Серьезные. Об этом еще никто не знает, но скоро узнают... А в Белосток вернулся Коля, младший сын, который ждет возможности вмешаться...

— Коля? Младший сын? Под Брестом? Вот это новость, — охранник присвистнул.

— Он знает всё. О том, что происходит... О катастрофах в экономике, дипломатии, о беззаконии, вымогательствах и поборах... О том, что старшие братья подрались на банкете, и если бы не охрана, это бы закончилось очень плохо... О провокациях, которые президенты готовят друг против друга, и как это больно ударит по населению, — спокойно перечислял спецпосланник. — Обо всём. И он решил действовать. За его спиной Запад, миллионы долларов... Машина оппозиционной пропаганды. В отличие от братьев, он не запятнан, наоборот — его любят и помнят. Красивый мальчик, добряк и умница. Когда отец творил, как они говорят, преступления — он был ребенком. Он формально чист. И чист душой. Он герой для всех. Герой, который предпочел честность — безграничной власти. Принципы — возможности наживы. И главное, он не предал отца... Ты понимаешь?

— Гражданская война? Переворот? — сглотнул охранник.

— Ты отвезешь ему письмо. Об отце, о его положении, о его проклятии братьев, и о нашей поддержке, — сказал спецпосланник. — И останешься рядом с ним. Когда Коля вступит в Беларусь, ему нужна будет охрана. Ты понимаешь сам.

— Я понимаю.

— Он должен быть абсолютно защищен и вдохновлен. Вот деньги, — он достал пакет. — Чистый телефон. Инструкции. Выучите и уничтожите. Выезжайте немедленно, это лучшее, что вы можете сделать для президента.

Подполковник встал, отдал честь и вышел. Бывший глава администрации с наслаждением глотнул чая и тоже встал. Нужно было искать хозяина...

13.

Когда спецпосланник, продравшись через бушующий от ветра кустарник, вышел к заброшенному винограднику, он увидел душераздирающую картину.

Старые лозы, сгорбленные, покорёженные и уродливые, раскачивались в разные стороны. Их давно не купировали правильно, поэтому лозы дали дикие побеги, согнулись, искривились, сцепились, скрутились в узлы, некоторые старые отростки без поддержки легли на землю...

Между ними по клокочущей грязи метался такой же сгорбленный старик. Что он пытался сделать, сразу трудно было понять. То он хотел поднять примятые к земле стволы и подвязать их к покосившимся колышкам. Но под шквальными порывами ветра колышки выворачивало из жирной, мягкой земли. То он неистово рубил иранской саблей засохшие и погибшие лозы, сносил эти уродливые сухие отростки в кучи в борозде между линиями виноградника. Он вспрыскивал их солярой из канистры и разжигал из них костры в надежде, что этот огонь обогреет те лозы, что были еще живы... Но всё было тщетно. Сушняк с отчаянным хрустом сгорал, уголья и искры крутились вихрем, вздымались вверх, но их тепло сдувало в пустоту. Лозы замерзали, засыхали день за днем. И тогда старик безжалостно рубил их саблей и сжигал, чтобы обогреть всё меньшее количество живых... Неизбежное приближалось. Очень скоро он вырубит весь виноградник и сожжет его, бросив всё ради спасения последней лозы... И она тоже умрет.

Бывший глава администрации всё это понял с первого взгляда. Он увидел пресс-секретаря, который, закутавшись в тулуп, помогал старику. Точнее, он не мешал старику безумствовать, присматривая, чтобы он не поранился или не простудился.

— Это всё американцы, — приговаривал старик в адских бликах пламени. Разбитый им уникальный виноградник, дававший урожай десятилетиями, сгорал за мгновения на его глазах. — Это из-за их выбросов климат пошел в разнос! А мы не боимся! Нас на колени не поставишь! Не нагнешь! Пусть дует! Пусть морозит! Пусть нас зальет водой и засыплет снегом! А мы выстоим! И всё равно будут у нас расти и кукуруза и рапс, и виноград и лимоны! Я это вам как специалист в сельском хозяйстве обещаю!

Он обращался неизвестно к кому, словно видел перед собой огромную аудиторию Гора-Горецкой сельскохозяйственной академии или шеренгу послов, выстроившихся для вручения верительных грамот.

— Сельское хозяйство — это основа основ. Будет что в рот положить, будет и всё остальное! Голода мы не допустим, и на коленях за крошкой хлеба к иностранцам не поползем! — кричал он в бурю неизвестно кому.

— Господин президент, боюсь отсюда вас будет плохо слышно, — пошутил пресс-секретарь. — Спецсвязь барахлит! Может, хватит на сегодня сельского хозяйства? Пойдем домой... А лучше вернемся к Гоше в Гродно. Перезимуем и поругаемся опять. За этим дело не встанет.

— Ты ничего не понимаешь, дурак! Сельское хозяйство — это основа благополучия нашего народа, — он рубанул саблей очередную старую лозу, вся вина которой была лишь в том, что она не прижилась на белорусском суглинке и засохла от неблагополучной для неё среды. Бывший президент взял узловатые ветви и бросил в огонь. Они мигом занялись, постреливая оранжевыми искрами. Старый президент продолжал учить простофилю. — Крупное товарное производство, единственный правильный путь для села... Укрупнять! Применять новые сорта отечественной морозоустойчивой селекции, строить овощехранилища и зерносушильные комплексы.

— "Наукрупнялись", — пробурчал пресс-секретарь. — На всю страну осталось шесть хозяйств размером с область, и в каждом на одного колхозника приходится четыре бюрократа и два проверяющих, так что их больше чем всех чиновников в Прибалтике и Скандинавии вместе взятых. А я тебе, дедушка, так скажу, если бы все деньги, которые ты зарыл в эту землю взять и просто разложить по земле, ты бы укрыл вот таким толстым ковром всю страну...

— И что, ты бы ел этот ковер? — усмехнулся старик.

— Может, он бы оказался вкуснее, чем незрелые персики и горькие огурцы, которыми ты всех подчевал, — язвительно ответил пресс-секретарь.

— Как же тогда они в твоих репортажах и программах выходили такими крупными и сладкими? — уколол его бывший президент.

— Что же вы не знаете, что в Беларуси по указке сверху и кислое яблоко станет ранеткой? — ответил пресс-секретарь. — Мы на телевидении доказали: скажи сто раз "халва" и станет слаще. В чем же еще смысл государственной пропаганды, как не показывать населению, что оно живет гораздо лучше и ест гораздо вкуснее, чем на самом деле? Только в природе сколько не показывай лето, на улице теплее не станет. Природа, в отличие от населения, пропаганды не понимает... И на самом деле вот... Вот..

Он указал на уродливое болото с корягами, сухотьем, дымящимися головешками и золой, которое оставалось от примерного виноградника...

— Это... мой... виноградник, — задумчиво сказал старый президент. Он увидел синюю виноградину, которая каким-то чудом уцелела на умирающей от внутренней сухости и ледяного ветра лозе. Она дрожала, как дрожит смертник перед казнью, до последнего цепляясь за свою сухую гроздь. Старик протянул к ней ладонь и с любовью погладил. Он не стал ее срывать.

В разговор вмешался бывший глава администрации, который спустился к винограднику.

— Мой президент, простите, что отрываю от важных дел, но погода сегодня не располагает к долгим занятиям сельским хозяйством, — сказал он осторожно. — Можно простудиться. И тогда вы точно не спасете ни этот сад, ни вашу страну.

— Прекрасно сказано, прекрасно, — тут же похвалил эти слова пресс-секретарь. — Мы тут, признаться, замерзли ничуть не меньше этих лоз.

— Погода аномальная, — сказал бывший глава администрации. — Нам надо переждать. Тем более, есть разговор серьезный. Вон, видите коровник. Давайте там погреемся немного.

Он указал на синюю крышу коровника за деревьями.

Старый президент посмотрел на догорающий костер у себя под ногами, еще раз нежно погладил обреченную ягодку на голой лозе и кивнул. До коровника они шли молча. Полированные итальянские туфли спецпосланника утопали в грязи, и он чувствовал, что эта вязкая, холодная жижа уже проникла внутрь, и под ступню, и между пальцами ног, и носок уже превратился в мешок для этой жидкой мерзости, отяжеляя ноги.

На старике были тяжелые кирзачи, пресс-секретарь предусмотрительно одел резиновые сапоги, которые защитили от влаги, но не от холода. Так что две холеные ножки бывшего журналиста превратились в две ледышки. Каждый думал о своём.

Старый президент — о том, где достать целлофана и дров, чтобы соорудить обогрев для последней ягодки. Её нужно было спасти любой ценой.

Пресс-секретарь — о том, как пил когда-то в Ницце горячий шоколад на террасе пятизвездочного отеля.

А бывший глава администрации думал о том, из какой странной искры может иногда разгореться большой государственный пожар. Он посмотрел на небо, которое бесилось, словно предвещая апокалипсис.

— Мне кажется, в Беларуси наступают последние времена, — сказал он, закрывая лицо от вихря.

— Нет, — ответил пресс-секретарь. — У меня другой прогноз: когда на этой земле белорусский народ без принуждения и манипуляций будет выбирать себе правительство"; когда три ветви власти не будут рабски прислуживать одному правителю; когда политики и журналисты перестанут врать в лицо своему народу, а народ будет менять их, как перчатки, и наказывать за малейшую провинность. Когда исчезнет коррупция и волокита; когда суд будет выносить справедливые решения вне зависимости от политических взглядов человека; когда нас примут в круг богатых, цивилизованных стран; и у человек будут права не на бумаге, а в реальности; когда с белорусским паспортом можно будет путешествовать без виз куда угодно, и в своем будущем граждане будут так же уверены, как и в настоящем, — вот тогда у нас наступит конец времен.

— То есть он не наступит никогда, — улыбнулся некогда второй человек в государстве.

14.

Никто не ожидал, что волнения в Беларуси начнутся с Бреста — спокойного буржуазного городка, весь доход жителей которого всегда строился на бедности белорусов и богатстве поляков. Соседям вывозили и втюхивали всё, что на родине было или государственным, или дешевым, а своим привозили "дефицит" (бытовую и компьютерную технику, машины, кофе, одежду и обувь). Брестчане всё прекрасно знали про демократию и свободный рынок в Европейском союзе, именно поэтому никогда не выступали против своего "совка", который, выступая диссонансом, так исправно обеспечивал их торговый заработок. Будь в стране европейская демократия и нормальный рынок, цены, не дай бог, могли бы сравняться, дефицит исчезнуть, и многим брестчанам того и гляди пришлось бы пойти работать.

Но первый взрыв произошел именно там, хотя и по глупости.

Когда, как черви после дождя, из-за временных трудностей в стране повылазили маргинальные элементы с оппозиционной истерией, спецслужбы отреагировали мгновенно и жестко. Психопатов вычисляли, превентивно задерживали и отправляли в суды. Обычно суды, получая дела с особой пометкой, немедленно выносили таким преступникам обвинительный приговор в не зависимости от того, что оппозиционеру инкриминировали (а это зависело лишь от фантазии "педагогических отделов" КГБ и МВД). При этом специальные пометки диктовали судьям три возможных варианта приговора: "педагогический" — то есть минимальное наказание в обмен на обещание бросить антигосударственную деятельность, "стандартный" — среднее наказание и "по полной" — максимальная санкция по статье с содержанием в самых худших условиях. Это было заведено еще в конце прошлого века. Даже задержанные бунтари, понимая неизбежность обвинительного приговора, уже не ставили палки в судопроизводство. Так как независимую адвокатуру ликвидировали тогда же, когда ввели систему особого судопроизводства, то защитник, назначенный минюстом, обязан был уговорить обвиняемого признать свою вину в обмен на "педагогический" приговор и затем следить, чтобы на процессе обвиняемый не мешал судье. Всё работало отлично.