Древние международные договоры, регулирующие космическую деятельность, являются примерами академического законотворчества. Они были разработаны задолго до того, как предполагалось регулирование любой такой деятельности. Они, безусловно, не отвечают законным потребностям частных корпораций и частных лиц, которые могут владеть ресурсами, связанными с космосом, и/или использовать их для получения прибыли. На самом деле, это скорее политические заявления бывшего Советского Союза и стран третьего мира, чем действенный набор правовых норм.
Поэтому мы считаем, что наиболее целесообразным действием является отказ от нашей ратификации этих договоров. Для этого есть прецеденты, в частности, когда президент Картер своим указом отменил действие договора о Панамском канале. И, откровенно говоря, поскольку Соединенные Штаты подписали эти договоры, имея в виду единственного главного конкурента — Советский Союз, конкурента, которого больше даже не существует, — нет никаких оснований быть морально связанными ими...
Мейленфант сам напросился в драку, построив свой чертов космический корабль в пустыне, выставив его на всеобщее обозрение перед камерами и бросив вызов бюрократам, борцам за власть и группам с особыми интересами, чтобы те закрыли его. Эта смелость помогла ему пройти долгий путь. Но Эмма подозревала, что до сих пор Мейленфант прошел самую легкую часть пути: бюрократическая борьба едва началась.
Эмма — с командой юристов-специалистов, большинство из которых работали в Нью-Йорке, при поддержке Мауры и других друзей в Вашингтоне — пыталась решить проблемы с регулирующими органами, из-за которых запуск Большого тупого ускорителя Мейленфанта мог быть отложен так же, как его отложил бы взрыв на стартовой площадке.
Космическая деятельность регулируется на международном уровне различными договорами, которые были заключены еще в каменном веке космических полетов — в те времена, когда космическими аппаратами управляли только правительства, а договоры составлялись в тени холодной войны. Однако из-за массы плохо проработанных законодательных актов и договоров возникали аномалии и противоречия.
Возьмем, к примеру, деликтную ответственность. Если бы Мейленфант управлял авиакомпанией и один из его самолетов потерпел крушение в Мексике, то ответственность легла бы на него, и его страховая компания должна была бы возместить ущерб и выплатить компенсации по судебным искам. Но согласно Конвенции о космической ответственности 1972 года, в случае крушения БТУ Мейленфанта ответственность несло бы само правительство США.
Еще одной проблемой был вопрос сертификации летной — или, скорее, космической — годности БТУ Мейленфанта. Каждое воздушное судно, пересекающее международную границу, должно иметь выданный страной регистрации сертификат летной годности, сертификат производства и грузовой манифест. Так является ли БТУ воздушным судном? Федеральные авиационные правила фактически не содержали положений о сертификации космического аппарата. Когда она порылась в архивах, то обнаружила, что FAA — Федеральное управление гражданской авиации — уклонилось от рассмотрения вопроса, касающегося шаттла, когда в 1977 году постановило, что орбитальный аппарат (shuttle orbiter) не является воздушным судном, несмотря на то, что он был крылатым транспортным средством, которое плавно возвращалось домой.
Это была неразбериха противоречивых и неразумных правил, как на национальном, так и на международном уровнях. Возможно, только такой упрямый оператор, как Мейленфант, смог бы пробиться сквозь эту чащу.
И все это касалось только эксплуатации частного космического корабля. Когда Мейленфант доберется до своего астероида, ему придется решать совершенно другие проблемы.
Мейленфант не хотел владеть астероидом, он просто хотел заработать на этом деньги. Но было неясно, как он сможет добиться даже этого.
Мейленфант выступал за систему, которая могла бы обеспечить соблюдение прав частной собственности на астероид. Было бы достаточно реестра патентов и собственности могущественной страны, в частности Соединенных Штатов. Эти требования могли бы быть исполнены на международном уровне, если бы таможня США наложила штраф на любой импорт, который был осуществлен в Соединенные Штаты вопреки такому требованию. Этот механизм не зависел бы от того, претендуют ли Соединенные Штаты или кто-либо еще на суверенитет над астероидом. На самом деле прецедент уже был: открытие земель за Аппалачами в семнадцатом веке, задолго до того, как туда добрались первые поселенцы, в рамках системы земельных патентов британской короны.
Но вопрос был сложным, спорным, запутанным из-за двусмысленных и противоречивых законов и договоров.
Невыносимо утомительным.
Она встала из-за стола и налила себе текилы — с тех пор, как училась в колледже, та стала ее слабостью. Резкая жидкость обожгла горло.
Неужели она действительно во все это верила? Неужели считала, что это правильно? Неужели у Соединенных Штатов есть моральное право в одностороннем порядке предоставлять права на внеземную эксплуатацию таким людям, как Мейленфант?
Прецеденты были неутешительными: например, разрешение Британской империи жестоким капиталистам вроде Сесила Родса привело к таким ужасным явлениям XX века, как апартеид. И, конечно, нельзя было забывать о том неприятном факте, что содержание и защита Британской империи, хоть и приносили неплохую прибыль в течение нескольких десятилетий, в конечном счете привели к банкротству метрополии. Эту деталь Мейленфант обычно не упоминал в своих воодушевляющих речах перед инвесторами и политиками.
Тем временем — в качестве хобби на досуге — она, хоть и без особого энтузиазма, занялась еще одной навязчивой идеей Мейленфанта. — Найди мне ускоритель... — Держа в руке бокал, она постукивала пальцами по умному экрану, просматривая обновления от своих ассистентов и специалистов по анализу данных.
Вскоре появилась подходящая лаборатория по физике элементарных частиц — Фермилаб под Чикаго, где Мейленфант был на короткой ноге с директором. И Эмма начала подавать заявки на проведение экспериментов.
Она сразу же столкнулась с мощным сопротивлением со стороны уже работавших в Фермилабе исследователей, которые считали, что их карьерный путь может быть разрушен чужаками. Попыталась добиться успеха через Исследовательскую ассоциацию университетов — консорциум университетов в США и за рубежом. Но столкнулась с еще большим препятствованием и сопротивлением. Ей пришлось лететь в Вашингтон, чтобы выступить перед подкомиссией так называемой Консультативной группы по физике высоких энергий при Министерстве энергетики, которая была связана с советником президента по науке.
Проблема заключалась в том, что для создания оборудования и проведения экспериментов требовались огромные суммы. Физики все еще переживали из-за отмены Конгрессом в 1990-х годах строительства сверхпроводящего суперколлайдера — восьмидесятипятикилометрового туннеля из магнитов и пучков частиц, который должен был быть построен под хлопковым полем в округе Эллис, штат Техас, и стоил бы столько же, сколько небольшая космическая станция. И, несмотря на все потраченные мегабаксы, фундаментального прорыва в этой области, похоже, не было уже несколько десятилетий.
Что ж, сегодняшняя новость, как она узнала только что, заключалась в том, что было получено разрешение на допуск в лабораторию Фермилаб.
Это не стало неожиданностью. Физики показались ей умными, склонными к возмущению, но в то же время политически наивными, и их легко переиграть.
Она откинулась на спинку стула и задумалась. Вопрос был в том, что ей делать с этой новостью?
Она решила пока не вмешиваться, пытаясь выжать из Мейленфанта побольше продуктивности. Потому что, когда она сказала Мейленфанту, что они выиграли, он первым же самолетом улетел в Чикаго. И у нее было много вопросов, которые нужно было с ним обсудить.
Например, Корнелиус оказывал давление на Бутстрэп, чтобы компания подключилась к другому любимому проекту Эсхатологии — фонду Милтона.
Фонд был создан в ответ на появление сверхумных детей, которые, казалось, росли как грибы по всей планете. Фонд предлагал связаться с этими детьми, чтобы обеспечить удовлетворение их особых потребностей и предоставить им возможности для развития своих способностей. Никаких потенциальных Эйнштейнов, обреченных растрачивать свою короткую жизнь на тяжелый труд в поле, никаких потенциальных Пикассо, погибших в бессмысленных войнах, — никаких "немых и безвестных Милтонов". От этого выиграли бы все: сами дети, их семьи и человечество в целом, получившее в свое распоряжение этот яркий интеллектуальный ресурс.
Таков был проспект, и он легко убедил Мейленфанта. Он соответствовал его представлениям о том, что будущим нужно управлять, и в идеале это должен делать Рейд Мейленфант.
Но Эмму это беспокоило по нескольким причинам. Вот, например, отчет о каком-то парне, который появился в Замбии, на юге Африки. Согласно какому-то глобальному рейтингу, он казался самым способным из всех. Но правильно ли было из-за этого забирать его и отправлять в какую-нибудь школу, возможно, на другой континент? Что мог знать такой ребенок, как он, или даже его родители, о связях с такой могущественной, аморфной западной организацией, как Эсхатология?
И, кроме того, что же на самом деле стоит за этим странным феноменом сверхумных детей? Действительно ли это может быть каким-то необычайно благоприятным эффектом изменения окружающей среды, как, по-видимому, утверждали эксперты?
Если она чувствовала, что не контролирует какой-то аспект бизнеса, у нее всегда возникало желание пойти и убедиться в этом самой. Ей нужно было хотя бы раз побывать там и увидеть, как все это работает. Это дело в Замбии, первое в Африке, могло быть просто предлогом.
Конечно, это могла быть текила, которая заставляла ее думать за себя.
Африка. Иисус.
Она налила себе еще порцию.
Путешествие было изматывающим: перелет через Атлантику в Англию, а затем бесконечный ночной перелет на юг через Европу, Средиземноморье и самое сердце Африки.
Она прилетела в Хараре, Зимбабве. Затем ей пришлось совершить короткий внутренний перелет до Виктория-Фоллс, небольшого туристического городка на зимбабвийской стороне водопада.
В отеле она проспала двенадцать часов.
На следующее утро водитель Бутстрэпа перевез ее через водопад, через иммиграционный пункт, похожий на сцену из комической оперы, в Замбию.
Мужчина, с которым она должна была встретиться, ждал ее на пропускном пункте. Это был тот самый учитель, который сообщил о мальчике в Фонд Милтона. Он нерешительно шагнул вперед, протягивая руку. — Мисс Стоуни, я Стеф Янгер. — Он был невысоким, упитанным, одетым в стиле сафари: мешковатая рубашка и шорты с глубокими оттопыренными карманами. На вид ему было не больше тридцати; он рано начал лысеть, и его кожа, розовая от зимнего солнца, блестела от пота.
Он явно был родом из Южной Африки, возможно, из Зимбабве или ЮАР. От его нарочитого акцента, навевающего воспоминания о кошмарном прошлом, у нее по коже побежали мурашки. Но она заметила на его рубашке пятна от синей меловой пыли — неизменный атрибут учителей с незапамятных времен, — и немного оттаяла по отношению к нему.
Они сели в машину и поехали прочь от водопада.
Африка была плоской, неподвижной и пыльной, сглаженной временем и, казалось, не затронутой двадцать первым веком. Единственными вертикальными линиями здесь были деревья и худые люди, медленно бредущие в ярком свете.
Они добрались до города Ливингстон. Она разглядела остатки стиля ар-деко в закрытых банках, фабриках и даже в кинотеатре, выцветшем на солнце и ставшем однородно-песочного цвета. Все это было испорчено вездесущей рекламой ДерьмоКолы.
Янгер немного просветил ее на тему туризма.
Здесь по-прежнему царила ужасающая нищета. Непродуманная гуманитарная помощь наводнила регион дешевой западной одеждой, и местные мошенники использовали ее, чтобы вытеснить с рынка и разорить текстильные фабрики, которые когда-то обеспечивали работой всех местных.
Теперь безработица здесь достигла 80% среди взрослого населения. И никакой системы социальной защиты не существовало. Если у тебя не было родственника, который где-то работал, ты находил другой способ прокормиться.
— Смотрите, — указал Янгер. — Вон там. — На обочине дороги на краю ржавого мусорного бака сидел бабуин. Он без труда удерживался на задних лапах, а передними рылся в мусоре.
Эмма была поражена. Она никогда раньше не видела так близко нечеловекообразных приматов — по крайней мере, за пределами зоопарка. Бабуин был размером с десятилетнего мальчика, поджарый, серый и явно очень сильный, с проницательными умными глазами. Он был гораздо больше похож на человека, чем она могла себе представить.
Янгер ухмыльнулся. — Он ищет пластиковые пакеты. Знает, что в них можно найти еду. Туристы считают его милым. Но дайте ему еды, и завтра он вернется. Он умный, понимаете? Умный, как человек. Но он не думает.
— Что это значит?
— Он не понимает, что такое смерть. Вы же видели, как самки носят мертвых детенышей, иногда по нескольку дней, пытаясь их накормить.
— Может, они скорбят.
— Не-а. — Янгер опустил стекло и поднял кулак.
Бабуин резко повернул голову и окинул Янгера пристальным, напряженным взглядом. Затем он спрыгнул с мусорного бака и убежал.
Дорога уходила прочь от города, черная, без опознавательных знаков, по плоской, засушливой местности. Деревья попадались редко, и многие из них были повалены, словно после сильного урагана. Между деревьями почти не было кустарника. Но повсюду виднелись следы животных и птиц на белом песке Калахари. Следы слонов напоминали огромные кратеры размером с обеденную тарелку, а там, где земля была твердой, можно было разглядеть отпечаток жесткой, потрескавшейся кожи на подошве слоновьей ноги — паутинообразный след, такой же уникальный, как отпечаток пальца.
Эмма была городской девушкой, и ее поражала очевидная упорядоченность здешнего ландшафта, то, как различные виды — в некоторых случаях генетически разделенные сотнями миллионов лет эволюции — взаимодействовали друг с другом, чтобы поддерживать стабильную среду обитания для всех. Контроль, стабильность, упорядоченность — и все это без организующего разума, без Рейда Мейленфанта с хоботом, который планировал бы за них будущее.
Но это, подумала она, было в прошлом, к лучшему или к худшему. Теперь разум был здесь и взял бразды правления в свои руки; именно разум, а не слепая эволюция, будет формировать этот ландшафт и всю планету в будущем.
Может быть, в этом есть урок для всех нас, — подумала она. — Будь я проклята, если знаю, в чем он заключается.
Наконец, проезжая через буш, она увидела слонов.
Они бесшумно двигались среди деревьев, грациозные и текучие, как темные облака, скользящие по небу, — творцы этого ландшафта. Неискушенный глаз Эммы различал лишь отдельные детали: блеск бивней, изогнутый хобот, узнаваемые очертания. Слоны были мифом из детства, из книжек с картинками и из походов в зоопарк, чудом сохранившимся в мире, который все больше обрастал бетоном, пластиком и мусором.
