Оказалось — все не так. Студент сказал, что мое родимое пятно приняли за рак. Была такая новая разновидность рака, поражавшая молодой организм. Молодые люди просыпались с красным пятнышком на ступне или голени. Пятна не сходили, — они распространялись по всему телу и приводили к смерти.

Студент сказал — "доктора и все остальные были в таком восторге, потому что думали, что у тебя этот новый рак". Пока им болеют очень мало, но число заболеваний растет.

Это случилось годы и годы назад.

"Вот так с раком и бывает", — говорю Марле, — "Случится ошибочный диагноз — а смысл-то в том, чтобы не забывать себя остального, если испортился лишь маленький кусочек".

Марла отвечает:

— Может.

Студент с азотом завершил операцию и сказал, что бородавка окончательно сойдет через несколько дней. На липкой бумаге возле моей голой задницы лежал невостребованный поляроидный снимок ступни. Я спросил — можно забрать фото?

Этот снимок по-прежнему висит у меня в комнате, приклеенный в углу зеркала. Каждое утро я расчесываю волосы перед работой и вспоминаю, как однажды у меня был рак на десять минут, — даже кое-что пострашнее рака.

Рассказываю Марле, как в День благодарения в том году мы впервые не пошли с дедом кататься на коньках, хотя лед был почти в шесть дюймов толщиной. Моя бабушка носила повязки на лбу и на руках, где были родинки, которые портили ей всю жизнь. Родинки вдруг разрастались неровными краями, или из коричневых становились синими или черными.

Когда бабушка в последний раз вернулась из больницы, дедушка нес ее чемодан, и тот был таким тяжелым, что дед пожаловался и сказал, что его перекосило. Моя французско-канадская бабушка была настолько скромной, что никогда не носила купальник на публике, а в ванной всегда открывала воду в раковине, чтобы скрыть любой произведенный в ванне звук. Возвращаясь из больницы Богоматери Лурдес после частичной мастэктомии, она переспросила в ответ:

— Это тебя перекосило?

Для моего деда эта история была суммой всех вещей: бабушки, рака, их свадьбы и дальнейшей жизни. Он смеялся всякий раз, когда рассказывал ее.

Марла не смеется. Пытаюсь развеселить ее, чтобы разогреть. Чтобы она простила меня за коллаген, хочется сказать ей, что я ничего не нашел. Если она и обнаружила что-то этим утром — это была ошибка. Родимое пятно.

У Марлы на руке шрам от поцелуя Тайлера.

Хочу рассмешить Марлу, поэтому рассказываю ей о том, как в последний раз обнимал Клоуи, — безволосую Клоуи, скелет, облитый желтым воском, с шелковым шарфом, повязанным на лысой голове. Я обнимал Клоуи в последний раз перед тем, как она исчезла навсегда. Сказал ей, что она похожа на пирата, а она засмеялась. Я сам, когда сижу на пляже, подгибаю правую ногу под себя. С Австралией и Новой Зеландией, — или зарываю ее в песок. Я опасаюсь, что люди увидят мою ступню, и в их мыслях я начну умирать. Рак, которого у меня нет, теперь повсюду. Этого я Марле не рассказываю.

Есть многие вещи, которые мы не хотим узнать о тех, кого любим.

Чтобы разогреть Марлу, чтобы заставить ее рассмеяться, рассказываю ей о даме из рубрики "Дорогая Эбби", которая вышла замуж за молодого привлекательного преуспевающего гробовщика, и потом, в первую брачную ночь, он продержал ее в бадье с ледяной водой, пока кожа той не стала окоченевшей наощупь, потом заставил лечь на кровать абсолютно неподвижно и занимался любовью с холодным застывшим телом.

Что самое смешное — дама выполнила это как супружеский долг, потом продолжала делать то же самое в течение десяти лет брака, и только теперь написала Дорогой Эбби и спрашивает, не знает ли Эбби, что это может значить?

Глава 14

Я потому так любил группы психологической поддержки, что когда люди думают, мол, ты умираешь, к тебе относятся с полным вниманием.

Когда они, возможно, видят тебя в последний раз — они действительно видят тебя. А все, что касается их счетов на чековой книжке, песен по радио и непричесанных волос, — вылетает в трубу.

Ты получаешь максимум внимания.

Люди тебя слушают, а не просто ждут своей очереди заговорить.

И когда они говорят — то не рассказывают сказки. Когда вы двое общаетесь, — то создаете что-то вместе, и потом каждый из вас чувствует себя немного изменившимся.

Марла начала ходить в группы поддержки после того, как нашла у себя первый узелок.

Наутро после того, как мы нашли у нее второй узелок, Марла припрыгала на кухню с обеими ногами в одном чулке и сказала:

— Смотри. Я русалка.

Марла сообщила:

— И вовсе не похоже на то, как мальчики садятся задом наперед на унитаз и изображают мотоцикл. Это искренне.

Незадолго до нашей с Марлой встречи в "Останемся мужчинами вместе" был первый узелок, а теперь есть второй.

Кстати, следует заметить, Марла жива до сих пор. По жизненной философии Марлы, она, мол, могла умереть в любой момент. Трагедия ее жизни в том, что этого не происходило.

Когда Марла нашла первый узелок, она пошла в клинику, где у трех стен приемной на пластиковых стульях сидели облезлые чучела-матери с мокрыми кукольными детьми, которых они укачивали в руках или клали у ног. У детей были впалые темные глазницы, как пятна на побитых подгнивших яблоках или бананах, и матери чесались на предмет перхоти от вышедшей из-под контроля грибковой инфекции головной кожи. На тощем лице каждого посетителя клиники зубы выдавались так, что было видно: каждый зуб — лишь нужный для жевания кончик длинной кости, проросший сквозь кожу.

Вот так заканчивают те, у кого нет медицинской страховки.

В лучшие времена, в прошлом, множество веселых ребят хотело завести детей, — а теперь дети больны, матери умирают, а отцы уже умерли; и, сидя в блевотном больничном запахе мочи и уксуса, пока медсестра опрашивала каждую из матерей, — сколько та уже болеет, и какой вес она потеряла, и есть ли у ее ребенка живые родственники или опекуны, — Марла решила — нет.

Если Марле и суждено умереть — она не хотела знать об этом.

Марла свернула за угол клиники к городской прачечной и стащила все джинсы из сушилок, потом пошла к скупщику, который взял их по пятнадцать баксов за пару. Потом Марла купила себе несколько пар по-настоящему хороших чулок, — таких, которые не побегут.

— И даже хорошие, которые не побегут, — рассказывает Марла. — Все равно кошлатятся.

Марла ходила в группы психологической поддержки вплоть с того момента, когда выяснилось, что легче стать чьей-нибудь соской. У всех что-нибудь не так. И на время ее сердце будто бы успокоилось.

Марла начинала работать в похоронной конторе, разрабатывала планы похорон. Иногда из зала демонстрационных принадлежностей к ней заходили толстенные мужчины, — но чаще толстенные женщины, — с кремационной урной размером с яичную чашечку в руках, — а Марла сидела за столом в фойе со связанными в узел темными волосами, в кошлатящихся чулках и с судьбоносным узелком в груди, и заявляла:

— Мадам, не льстите себе. В эту штучку не поместится даже ваша сожженная голова. Вернитесь и принесите урну размером с шар для боулинга.

Сердце Марлы выглядело как мое лицо. Хлам и отбросы целого мира. Использованная туалетная бумажка, которую никто даже не потрудится отправить в переработку.

Между клиникой и группами поддержки, рассказала Марла, она встретила множество людей, которые были уже мертвы. Все эти люди были мертвы и по ту сторону, и звонили по телефону среди ночи. Марла могла пойти в бар и услышать, как бармен упоминает ее имя; а когда она отвечала на звонок — на линии никого не было.

В то время она думала, что достигла крайней черты.

— Когда тебе двадцать четыре, — говорит Марла. — Даже вообразить не можешь, насколько же низко можешь пасть, но я быстро схватывала.

Когда Марла впервые наполняла кремационную урну, она не надела лицевую маску, потом продула нос, и среди всего прочего в нем оказалась черная грязь из праха Мистера Какого-то-там.

В доме на Пэйпер-Стрит, когда снимаешь трубку после первого звонка, а линия свободна — значит, что кто-то пытается добраться до Марлы. Такое происходит чаще, чем можно подумать.

В доме на Пэйпер-Стрит прозвучал звонок от полицейского детектива, который звонил по поводу взрыва у меня в кондоминиуме, а Тайлер стоял около моего плеча ко мне лицом и шептал мне в ухо, — к другому уху я в это время поднес трубку; а детектив спросил, не знаю ли я кого-то, имеющего доступ к кустарной взрывчатке.

— Бедствие — естественная часть моей эволюции, — прошептал Тайлер. — Сквозь трагедию и растворение.

Я сказал детективу, что моя квартира взорвалась из-за холодильника.

— Я рву связи с властью вещей и имущества, — прошептал Тайлер. — Потому что, только уничтожив себя, я смогу раскрыть высшие силы собственного духа.

"От динамита", — сказал детектив, — "Остались примеси, следы аммония щавелевокислого и перхлорида калия, это говорит о том, что он был изготовлен кустарно; к тому же задвижка в дверном замке была расшатана".

Я сообщил, что в ту ночь был в Вашингтоне, округ Колумбия.

Детектив объяснил по телефону, что кто-то впрыснул струю фреона в задвижку, а потом, орудуя стамеской, расшатал цилиндр. Так преступники воруют мотоциклы из гаражей.

— Освободитель, уничтожающий мое имущество, — сказал Тайлер. — Борется за спасение моего духа. Учитель, убирающий у меня с пути все привязанности, освобождает меня.

Детектив сказал, что тот, кто установил кустарную бомбу, должно быть, открыл газ и задул фитилек плиты за много дней до того, как имел место взрыв. Газ послужил лишь детонатором. Нужно много дней, чтобы газ, заполнив кондоминиум, достиг компрессора у основания холодильника, и чтобы электромотор компрессора задействовал взрывчатку.

— Скажи ему, — прошептал Тайлер, — Что это сделал ты. Ты сам все взорвал. Он хочет это услышать.

Говорю детективу — "Нет, я не оставлял газ открытым перед тем, как уехать. Мне нравилась моя жизнь. Мне нравилась каждая планочка мебели".

Это была вся моя жизнь. Все вещи: лампы, стулья, ковры, — были мной самим. Посуда в шкафах была мной. Домашние растения были мной. Телевизор был мной. Взрыв уничтожил часть меня. Разве он не понимает?

Детектив попросил не покидать город.

Глава 15

Мистер Его Честь, мистер главный заведующий местным отделом национального объединенного профсоюза киномехаников и независимых кинооператоров сидел молча.

Везде, под всем, среди всего того, что этот человек принимал как данность, росло нечто ужасное.

Ничто не постоянно.

Все постепенно разрушается.

Я знаю об этом, потому что это известно Тайлеру.

Три года Тайлер разрезал и склеивал ленты для серии кинотеатров. Фильм транспортируется в шести-семи маленьких катушках, упакованных в металлический кейс. Обязанностью Тайлера было склеивать ленту из маленьких катушек в цельные пятифутовые катушки, которые используют самопротяжные самоперематывающиеся проекторы. В течение трех лет, в семи кинотеатрах, — минимум два экранных показа в каждом, — Тайлер работал над сотнями отпечатков.

Это, конечно, прискорбно, но с появлением большего числа самопротяжных самоперематывающихся проекторов профсоюз перестал нуждаться в Тайлере. Мистеру главному заведующему пришлось вызвать Тайлера чуточку посидеть в кабинете.

Работа была скучной, а зарплата паршивой, поэтому заведующий объединенным объединением независимых киномехаников и объединившихся объединенных кинотеатров сказал, что отдел оказывает Тайлеру услугу тем, что предлагает ему дипломатический уход.

"Не думайте об этом, как об увольнении. Считайте это сокращением кадров".

"Да никаких проблем", — сказал Тайлер, и ухмыльнулся. Пока профсоюз будет присылать ему чеки к оплате — Тайлер будет держать рот на замке.

Тайлер сказал:

— Считайте это ранним выходом на пенсию. С пенсионом.

Тайлер работал с сотнями отпечатков.

Фильмы возвращались к дистрибьютору. Фильмы шли на перевыпуск. Комедии. Драмы. Мюзиклы. Мелодрамы. Боевики-приключения.

Со вклеенными Тайлером однокадровыми вспышками порнографии.

Содомия. Оральный секс. Куннилингус. Садомазохизм.

Тайлеру терять было нечего.

Тайлер был пешкой в этом мире, свалкой всеобщего хлама.

Те же самые слова Тайлер отрепетировал со мной, чтобы я повторил их менеджеру в Прессмен-Отеле.

На другой работе, в Прессмен-Отеле, говорил Тайлер, он был никем. Всем было плевать — жив он или мертв, и Тайлер, блядь, отвечал им взаимностью. Это Тайлер попросил меня произнести в офисе менеджера отеля, за дверью которого сидит охрана.

После того, как все окончилось, мы с Тайлером допоздна обменивались впечатлениями.

Тайлер просил меня, как только он уйдет в профсоюз киномехаников, пойти и предстать перед менеджером в Прессмен-Отеле.

Мы с Тайлером все больше становимся похожи на однояйцевых близнецов. У каждого из нас выпирают скулы, п кожа утратила вещественную память и не знает, как правильно натянуться после удара.

Мои синяки остались от бойцовского клуба, а Тайлеру набил морду заведующий профсоюзом киномехаников. Когда Тайлер выполз из офисов профсоюза — я пришел свидеться с менеджером Прессмен-Отеля.

Я сидел там, в офисе менеджера Прессмен-Отеля.

Я — Ухмыляющаяся Месть Джека.

Первым делом менеджер отеля сказал, что у меня есть три минуты. За первые тридцать секунд я рассказал ему, как мочился в суп, спускал газы на крем-брюле, чихал в тушеные овощи, — и теперь нужно, чтобы отель еженедельно высылал мне чек на сумму, эквивалентную моей средней недельной зарплате плюс чаевые. Я со своей стороны обещаю не являться на работу и не приходить в газеты или ассоциацию здравоохранения со смущенной, слезной исповедью.

Вот заголовки газет:

"ИЗМУЧЕННЫЙ ОФИЦИАНТ ЗАНИМАЕТСЯ ОСКВЕРНЕНИЕМ ЕДЫ".

"Конечно", — говорю, — "Я могу попасть в тюрьму. Меня могут повесить, оторвать мне хозяйство, протащить по улицам, живьем содрать кожу и сжечь меня щелоком, но Прессмен-Отель навсегда останется в истории отелем где богатейшие люди страны ели блюда, заправленные мочой".

Слова Тайлера вылетают из моего рта.

А раньше я был таким милым и славным.

В офисе профсоюза киномехаников Тайлер расхохотался, когда заведующий союзом ударил его. Один удар сбил Тайлера со стула, а Тайлер сел у стены, сотрясаясь от хохота.

— Вперед, тебе все равно меня не убить, — смеялся Тайлер. — Тупой ты еблан! Вломи мне как хочешь, но тебе меня не убить!

"Тебе слишком много чего терять".

"А мне — нечего".

"А тебе — все, что можно".

"Вперед, рубани в брюхо! Ага, потом дай в рыло. Пни по зубам, но чеки должны приходить! Сломай мне ребра, но если ты пропустишь хоть одну неделю оплаты, я выйду на публику, и ты, и твой профсоюзишка пойдет по судебным процессам от каждого владельца кинотеатра и дистрибьютора фильмов, и от каждой мамочки, сыночек которой мог увидеть жесткий трах в "Бэмби".