Дневник

А Энджел сказал:

— Здесь почерк другой. Он меняется.

Сделал еще снимок и прощелкал пленку до следующего кадра, спросив:

— Вы не знаете, в каком порядке ваш муж работал в этих домах?

Мисти рассказывала Энджелу, что новый владелец должен вселяться только после полнолуния. По плотницкой традиции, первым в новый дом должен войти любимый питомец семьи. Затем хлеб семейства, соль, метла, Библия и распятие. И только потом могут въезжать семья и мебель. По суеверию.

А Энджел, щелкая снимки, спросил:

— Как это? Хлеб должен войти сам по себе?

Беверли-Хиллз, Верхнее восточное побережье, Палм-Бич, — нынче, по словам Энджела Делапорта, даже самый лучший район любого города — не более чем роскошный номер-люкс в преисподней. За парадными воротами удел все равно общий — улицы с пробками. Вы с бездомными наркоманами дышите одним и тем же вонючим воздухом и слушаете шум все тех же полицейских вертолетов, которые ночь напролет гоняют преступников. Свет звезд и луны стирается фонарями сотен тысяч забитых стоянок. Люди заполняют все те же тротуары, усыпанные мусором, и наблюдают один и тот же восход, туманно краснеющий в смоге.

Энджел говорит, богачи не особо любят ввязываться. Деньги позволяют тебе взять и уйти от некрасивого и несовершенного. Ты не способен сносить как минимум нелюбимое. Ты проводишь всю жизнь убегая, сбегая, избегая.

Тот самый поиск милых вещей. Подделок. Штампов. Цветочков и елочных гирлянд, — которые мы и приучены любить. Женщин из мексиканских передач, с большими буферами и тоненькими талиями, такими, словно их скрутили втрое. Трофейных жен, из тех, что едят ланч в Уэйтензийской гостинице.

Фразы на стенах гласят — "...вы люди с бывшими женами и приемными детьми, смешанными семьями и неудачными браками, вы разрушили свой мир и теперь хотите разрушить мой..."

Проблема в том, говорит Энджел, что у нас заканчиваются места, где можно спрятаться. Именно поэтому Уилл Роджерс советовал людям покупать землю — "новой уже нынче никто не производит".

Именно поэтому богачи нынешним летом открыли для себя остров Уэйтензи.

В свое время был Сан-Уэлли, штат Айдахо. Потом Седона, штат Аризона. Эспен, в Колорадо. Кэй-Уэст, во Флориде. Лагайна на Мауи.

Все их заполонили туристы, а местному населению осталось обслуживать столики. Теперь остров Уэйтензи, идеальное бегство. Для любого, кроме тех, кто уже там живет.

Слова гласят — "...вы со своими быстрыми машинами, застрявшими в пробках, со своей сытной жратвой, от которой вы жиреете, со своими домами такого размера, что вам всегда одиноко..."

А Энджел замечает:

— Смотрите сюда, теперь почерк сбит в кучу. Буквы притиснуты друг к другу, — он щелкает снимок, проматывает пленку и говорит. — Питер чем-то очень напуган.

Наш мистер Делапорт флиртует, накрывая ее руку своей. Дает ей фляжку, пока та не пустеет. Все это мило постольку, поскольку он не подал на нее в суд, в отличие от остальных твоих клиентов с континента. От всех летних людей, которые недосчитались спален и бельевых кладовок. От всех, чьи зубные щетки ты совал в зад. Вот полпричины того, почему Мисти так быстро подарила дом католикам — чтобы никто не успел наложить на него арест.

Энджел Делапорт говорит, что у нас природный инстинкт — прятаться. Как животный вид, мы захватываем землю и защищаем ее. Мы можем мигрировать, следуя за климатом или дичью, но нам известно, что для проживания нужна земля, и наш инстинкт — занять свое место под солнцем.

Именно затем поют птички, — чтобы метить территорию. Затем писают собачки.

Седона, Кэй-Уэст, Сан-Уэлли, — парадокс в том, что полмиллиона людей едет в одно и то же место, чтобы побыть в уединении.

А Мисти, продолжая обводить следы черной краски указательным пальцем, спрашивает:

— Что вы имели в виду, говоря о синдроме Стендаля?

А Энджел, не прекращая щелкать снимки, отвечает:

— Он назван в честь Стендаля, французского писателя.

Слова, которые она обводит, гласят — "...Мисти Уилмот отправит всех вас в преисподнюю..."

Твои слова. Мудак.

Станиславский был прав, свежую боль можно обнаружить всякий раз, когда открываешь даже небезызвестное.

Синдром Стендаля, рассказывает Энджел, это медицинский термин. Когда картина, или любое произведение искусства, так прекрасна, что ошарашивает зрителя. Это форма шока. После того, как Стендаль посетил церковь Санта-Кроче во Флоренции в 1817-м, он описывал практически обморок от восторга. У людей пальпировалось учащенное сердцебиение. У них кружилась голова. Когда смотришь на великое произведение искусства, забываешь собственное имя, забываешь даже, где находишься. Оно может вызвать депрессию и физическое истощение. Амнезию. Панику. Сердечный приступ. Упадок сил.

Просто на заметку, Мисти кажется, что Энджел Делапорт маленько брешет.

— Если перечитать свидетельства очевидцев, — говорит он. — Работы Моры Кинкэйд, судя по всему, вызывали что-то вроде массовой истерики.

— А сейчас? — спрашивает Мисти.

А Энджел пожимает плечами:

— Как по мне, — говорит. — Среди мной виденного — ничего так, просто кучка очень симпатичных пейзажей.

Следя за ее пальцем, он спрашивает:

— Ничего не чувствуете?

Щелкает еще снимок и добавляет:

— Забавно, как меняются вкусы.

"...мы бедны", — гласят слова Питера. — "но у нас есть все, что жаждет каждый богач... покой, красота, тишина..."

Твои слова.

Твоя загробная жизнь.

По пути на пароме домой, вечером, именно Уилл Таппер дал Мисти пиво в бумажном пакете. Разрешил ей пить на палубе, вразрез с правилами. Спросил, не работает ли она в последнее время над картинами. Может, над какими-нибудь пейзажами?

А мужчина с собакой на пароме объясняет, что его пес обучен разыскивать мертвых. Человек при смерти испускает сильный запах того, что этот мужчина зовет эпинефрином. По его словам, запах испуга.

Мисти держит в руке пиво, и она молча отпивает его, позволяя ему рассказывать дальше.

Из-за волос мужчины, из-за того, как они редеют над висками, того, как обнаженная кожа головы ярко покраснела на холодном ветру, кажется, будто у него рога дьявола. У него рога дьявола и лицо, все покрасневшее и изрезанное морщинами. Динамическая морщинистость. Боковые кантальные ритиды.

Пес выкручивает голову через плечо, пытаясь от нее убежать. Лосьон после бритья у этого мужчины пахнет гвоздиками. На его ремне, под полой куртки, можно заметить пару хромированных наручников.

Просто на заметку: погода сегодня — крепчающая суматоха, возможен физический и эмоциональный срыв.

Держа собачий поводок, мужчина спрашивает:

— Вы точно в порядке?

А Мисти уверяет его:

— Поверьте, я не мертва.

— Разве что клетки кожи мертвые, — говорит.

Синдром Стендаля. Эпинефрин. Графология. Кома подробностей. Образованности.

Мужчина кивает на пиво в коричневом бумажном пакете и спрашивает:

— Вы в курсе, что не положено пить на публике?

А Мисти отзывается — "Чего?". Он что, полицейский?

А он говорит:

— Представляете? Между прочим, да.

Парень распахивает бумажник, чтобы мельком показать ей значок. На серебряном значке выгравировано — "Кларк Стилтон. Детектив. Опергруппа округа Сивью по преступлениям нетерпимости".

13 июля -

Полнолуние

ТЭББИ И МИСТИ шагают сквозь заросли деревьев. Это спутанный клубок местности в глубине Уэйтензийского мыса. Здесь сплошная ольха: поколения деревьев, выросших, и рухнувших, и снова пробивающихся сквозь своих же мертвецов. Животные, может — олени, прорубили тропу, которая вьется меж куч переплетенных деревьев и протискивается между скал, которые высотой с постройки, укрытые толстым слоем мха. А надо всем этим смыкаются переменчивым ярко-зеленым небом ольховые листья.

Тут и там солнечный свет пробивается колоннами такой толщины, будто от хрустальных люстр. Вот чуть более хаотичный вариант вестибюля Уэйтензийской гостиницы.

На Тэбби одинокая сережка, золотая филигранная штучка с дымкой искристых красных поддельных камней, опоясывающих багровое сердечко в глазури. Она приколота к розовой рубашке, как брошь, но это та самая сережка, которую белокурый друг Питера вырвал из уха. Уилл Таппер с парома.

Твой друг.

Она хранит эту бижутерию под кроватью, в обувной коробке, и надевает ее в особые дни. Рубины, вырезанные из стекла, приколотые к ее плечу, переливаются ярко-зеленым цветом, который над ними. Фальшивые самоцветы, все в крапинках грязи, отсвечивают розовым от рубашки Тэбби.

И вот, твоя жена и ребенок переступают трухлявое бревно, кишащее муравьями, пробираются сквозь папоротники, которые скользят по талии Мисти и шлепают Тэбби по лицу. Они молчат, высматривая и выслушивая птиц, но их нет. Ни птиц. Ни лягушат. Никаких звуков кроме океана, кроме шипения и биения волн где-то вдали.

Они проталкиваются сквозь чащу каких-то зеленых стеблей, у подножья которых гниют мягкие желтые листья. С каждым шагом приходится смотреть под ноги, потому что земля скользкая, и повсюду лужи воды. Сколько прошла Мисти, не поднимая глаз от земли, придерживая ветки, чтобы те не хлестали Тэбби, — Мисти не знает, сколько, но когда она поднимает взгляд, впереди стоит мужчина.

Просто на заметку, ее мышцы levator labii, мышцы недовольства, мышцы на случай "сражаться-или-спасаться", все сжимаются, все эти гладкие мускулы складываются в рычащий рельеф; рот Мисти становится настолько прямоугольным, что обнажаются все зубы. Ее рука хватает Тэбби сзади за рубашку. Тэбби смотрит под ноги, идет вперед, а Мисти дергает ее назад.

А Тэбби поскальзывается и тянет мать к земле, говоря:

— Мам.

Тэбби прижата к сырой земле, к листьям, ко мху и к насекомым, Мисти раскорячилась над ней, выше — дугами выгибаются папоротники.

Этот мужчина примерно в десяти шагах впереди, и смотрит в противоположную сторону. Не оборачивается. Сквозь папоротниковый занавес видно, что он под семь футов ростом, темный и тяжелый, в волосах у него желтые листья, а ноги заляпаны грязью.

Он не оборачивается, но и не двигается. Он, должно быть, услышал их, и стоит настороже.

Просто на заметку: он голый. Вон его голая задница.

Тэбби просит:

— Пусти, мам. Тут жуки.

А Мисти шипит на нее.

Мужчина ждет, замерев, вытянув руку на уровне пояса, будто пытаясь нащупать шевеление воздуха. Птицы не поют.

Мисти стоит на четвереньках, растопырив руки и уперев ладони в грязную землю, готовая сгрести Тэбби в охапку и бежать.

Потом Тэбби выскальзывает из-под нее, а Мисти говорит:

— Нет.

Стремительно вытягивая руку, Мисти хватает воздух за спиной своей малышки.

В эту пару секунд Мисти понимает, что она — паршивая мать.

Питер, ты женат на трусихе. Мисти все стоит на месте на четвереньках. На всякий случай Мисти отклоняется назад, готовясь бежать в противоположную сторону. Чему не учат на худфаке, так это рукопашному бою.

А Тэбби оборачивается и говорит с улыбкой:

— Мам, да не будь такой соплей.

Обхватывает двумя руками вытянутую руку мужчины и подтягивается, болтая в воздухе ногами. Говорит:

— Это просто Аполлон, вот и все.

Около мужчины, почти скрытый опавшими листьями, лежит труп. Белая бледная грудь с тонкими голубыми прожилками вен. Отрубленная белая рука.

А Мисти все там же, стоит на четвереньках.

Тэбби бросает руку мужчины и топает туда, куда смотрит Мисти. Счищает листья с мертвого белого лица и говорит:

— А это Диана.

Смотрит на раскорячившуюся Мисти и закатывает глаза.

— Это статуи, мам.

Статуи.

Тэбби возвращается и берет Мисти за руку. Поднимает мамину руку и подтягивает ее на ноги, со словами:

— Понятно? Статуи. Ты же художница.

Тэбби тянет ее вперед. Стоящий мужчина — из темной бронзы, изборожденной лишайником и пятнами, голый мужик, привинченный ногами к пьедесталу, укрытому кустами у тропы. У него глубоко посаженные белки и зрачки. Вылитые римские белки. Обнаженные руки и ноги образуют с торсом совершенную пропорцию. Золотое сечение композиции. Согласно каждому из правил художества и пропорции.

Греческая формула, объясняющая, почему мы любим то, что любим. Еще чуть-чуть худфаковской комы.

Женщина на земле — из битого белого мрамора. Розовая ручонка Тэбби счищает листья и траву с высоких белоснежных бедер; застенчивые складки промежности из белого мрамора встречаются у резного листочка. Гладкие пальцы и руки, локти без единой морщинки и складки. Резные мраморные волосы рассыпаются лепными белыми кучеряшками.

Тэбби указывает белой ручкой на пустой пьедестал по другую сторону тропы от бронзовой статуи, и говорит:

— Диана упала задолго до того, как я ее встретила.

Бронзовая икроножная мышца мужчины наощупь холодна, но в литье присутствует каждое сухожилие, каждый мускул напряжен. Мисти спрашивает, проводя рукой по холодной металлической ноге:

— Ты здесь уже бывала?

— У Аполлона писюна нет, — говорит Тэбби. — Я уже смотрела.

И Мисти отдергивает руку от листочка, приваренного к бронзовой промежности статуи. Спрашивает:

— Кто тебя сюда водил?

— Бабуля, — отвечает Тэбби. — Бабуля меня все время сюда водит.

Тэбби склоняется, чтобы потереться щекой о гладкую мраморную щеку Дианы.

Бронзовая статуя, Аполлон, должно быть, репродукция девятнадцатого века. Либо так, либо конца восемнадцатого века. Она не может быть подлинной, не может быть настоящим греческим или римским образчиком. Она стояла бы в музее.

— Откуда они здесь? — интересуется Мисти. — Бабушка тебе не говорила?

А Тэбби пожимает плечами. Тянется к Мисти рукой и говорит:

— Там есть еще, — зовет. — Пошли, могу показать.

Там есть еще.

Тэбби ведет ее сквозь заросли, которые опоясывают мыс, и они обнаруживают солнечные часы, погребенные под травой, заржавленные толстым темно-зеленым слоем медянки. Они обнаруживают фонтан шириной с бассейн, но наполненный лишь ветками и желудями, сбитыми ветром.

Они минуют грот, вырытый в откосе холма: темную пасть, обрамленную замшелыми колоннами и загороженную железными воротами, которые заперты на цепь. Тесаный камень собран в арку, которая вздымается до замкового камня посередине. Все причудливо, как здание крошечного банка. Фасад замшелого, зарытого в землю Капитолия. Усеянный резными ангелами, которые держат каменные гирлянды яблок, персиков и винограда. Каменные цветочные венки. Все они забрызганы грязью, потрескавшиеся и расколотые корнями деревьев.

А в промежутках попадаются растения, которых здесь быть не должно. Ползучая роза увивает дуб, карабкаясь на пятьдесят футов, чтобы расцвести над кроной дерева. Иссохшие листья желтого тюльпана вянут в летней жаре. Высящаяся стена стеблей и листьев вдруг оказывается огромным кустом сирени.

Тюльпаны и сирень — не местные растения.

Ничего из этого здесь быть не должно.