Удушье

Пациентку спрашиваю, не замечала ли та каких-нибудь нарушений в цикле или в испражнениях?

Стоя перед нами на коленях, широко расставив по обе стороны руки с черными крашеными ногтями в выгибаясь назад, глядя на нас по всей длине выгнутого дугой тела, она спрашивает:

— Что?

Ору:

— Мне нужно прощупать твои лимфоузлы!

А Дэнни окликает:

— Братан, так ты хочешь знать, что мне сказала твоя мама, или нет?

Ору:

— Еще дай пальпировать селезенку!

Делая быстрый набросок жженой пробкой, он спрашивает:

— У тебя период стыда, я прав?

Блондинка обхватывает колени руками и перекатывается на спину, крутя по соску между большим и указательным пальцами каждой руки. Широко раззявив рот, демонстрирует нам согнутый язычок, потом сообщает:

— Дайкири, — говорит она. — Меня зовут Шерри Дайкири. Трогать меня нельзя, — говорит. — Но где та родинка, про которую ты сказал?

Все пункты медицинского осмотра нетрудно запомнить при помощи слов ОПИУМ САТАН. Такое на медфаке называют "мнемоника". Из букв строится следующее:

Основные жалобы.

Предыдущие заболевания.

История болезни.

Учет наследственности.

Медикаментозное лечение.

Социальное положение.

Аллергические реакции.

Табак.

Алкоголь.

Наркотики.

Единственный способ запомнить хоть что-то из курса медицины — мнемоника.

Девушка, что была перед этой, тоже была блондинкой, но с парой старомодных увесистых буферов того типа, на которые можно пристроить подбородок, — эта предыдущая пациентка курила сигарету в виде части представления, поэтому я спросил, не возникало ли у нее устойчивых болей в пояснице или брюшной полости. Не доводилось ли ей когда-либо терять аппетит, впадать в общее недомогание? При таком образе жизни, сказал я, ей бы стоило проверяться и регулярно сдавать мазок на анализы.

— Если выкуриваешь больше пачки в день, — поясняю. — В этом случае, то есть.

Неплохо бы попробовать конизацию, советую ей, или хотя бы соскоб уретры.

Она становится на руки и колени, вертит голым задом, розовым сморщенным дымоходом, в замедленном движении, оглядывается на нас через плечо и спрашивает:

— Что еще за "конизация" такая?

Интересуется:

— Какое-то новенькое твое увлечение? — и выдыхает дым мне в лицо.

Типа выдыхает.

Это когда вырезают конусовидный кусочек шейки матки, сообщаю ей.

А она бледнеет: становится бледной даже под слоем косметики, даже под струями красно-черного света, и снова сводит ноги вместе. Кидает сигарету мне в пиво и говорит:

— У тебя с женщинами одна больная тема, — и уходит вдоль по сцене к следующему парню.

Ору ей вслед:

— Каждая женщина — просто задача с очередным условием!

По-прежнему держа в руке пробку, Дэнни хватает мое пиво и просит:

— Братан, не переводи... — потом сливает все, кроме промокшего бычка, в свой стакан. Сообщает мне. — Твоя мама много рассказывает про какого-то доктора Маршалла. Говорит, он пообещал вернуть ей молодость, — продолжает. — Но только если ты согласишься сотрудничать.

А я отвечаю:

— Она. Это доктор Пэйж Маршалл. Она женщина.

Демонстрирует себя следующая пациентка, курчавая брюнетка, возрастом около двадцати пяти лет, проявляя признаки возможной недостаточности фолиевой кислоты: язык у нее красный и блестит, живот слегка рыхлый, глаза остекленевшие. Спрашиваю — можно ли прослушать ее сердце. На предмет пальпации. На предмет учащенного сердцебиения. Не было ли у нее случаев тошноты или поноса?

— Братан? — зовет Дэнни.

Вопросы, которые следует задать о боли, это ХОМОПРОС: Характер, Описание приступов, Местоположение, Обострение, Продолжительность, Распространение, Облегчение и Сопутствующие симптомы.

Дэнни повторяет:

— Братан?

Бактерия под названием Staphylo coccus aureus подарит вам КОГТЭПА: Кожные инфекции, Остеомиелит, Гемолиз, Токсический шок, Эндокардит, Пневмонию, Абсцесс.

— Братан? — зовет Дэнни.

Заболевания, которые мать может передать потомству, это ЦИТРУС: Цитомегаловирус, Иные (имеется в виду герпес и ВИЧ), Токсоплазмоз, РУбелла и Сифилис. Поможет, если представить себе, как мать передает цитрус своему ребенку.

Яблоко от яблони.

Дэнни щелкает пальцами у меня под носом.

— Что за дела с тобой? С чего ты докатился до такого?

С того, что все это правда. В таком мире живем мы с вами. Сдавал я в свое время ВТМК. Вступительный Тест Медицинского Колледжа. Я проучился на государственном медфакультете достаточно, чтобы знать: родинка — это совсем не просто родинка. Что обычная головная боль значит опухоль мозга, — значит двоящееся зрение, оцепенение, рвоту, за которыми следуют припадки, сонливость, смерь.

Легкая мышечная конвульсия значит бешенство, — значит мышечные судороги, жажду, помешательство и слюнотечение, за которыми следуют припадки, кома, смерть. Прыщи означают кисту яичников. Чувство легкой усталости означает туберкулез. Налитые кровью глаза означают менингит. Сонливость — первый признак брюшного тифа. Мушки перед глазами, которые можно наблюдать в солнечный день, означают, что у тебя отслаивается сетчатка. Ты слепнешь.

— Видишь, какие у нее ногти на руках, — сообщаю Дэнни. — Верный признак рака легких.

Сбивчивость означает, что накрылись почки, серьезную почечную недостаточность.

Всему этому учат в рамках курса лабораторной диагностики, на втором году медфака. Узнаешь все это — и назад дорога закрыта.

Неученье было свет.

Простой синяк означает цирроз печени. Отрыжка значит рак прямой кишки, рак пищевода, или, в самом лучшем случае, язву желудка.

Каждое дуновение ветерка словно шепчет слова "чешуйчатая карцинома".

Птички на деревьях словно щебечут "гистоплазмоз".

В любом раздетом человеке видишь пациента. У танцовщицы могут быть ясные красивые глаза и твердые коричневые соски, но если запах изо рта плохой — тогда у нее лейкемия. У танцовщицы могут быть густые, длинные, чистые с виду волосы, но если она чешет голову — тогда у нее лимфома Годжкина.

Дэнни страница за страницей заполняет планшетку набросками фигур: прекрасными улыбающимися женщинами; худенькими женщинами, которые шлют ему воздушные поцелуи; женщинами, лица у которых склонены, но глаза подняты на него и смотрят сквозь упавшие волосы.

— Потеря чувства вкуса, — сообщаю Дэнни. — Значит рак ротовой полости.

А Дэнни, не глядя на меня, переводя взгляд туда-обратно между наброском и очередной танцовщицей, отзывается:

— Тогда, братан, у тебя такой рак уже давно.

Даже если мама умрет, не уверен, захочется ли мне возвращаться и восстанавливаться до истечения срока пересдачи долгов. Я и так знаю уже куда больше того, с чем можно спокойно жить.

После того, как узнаешь про все вещи, которые могут выйти из строя, жизнь твоя становится не столько жизнью, сколько ожиданием. Рака. Слабоумия. Каждый раз, как глянешь в зеркало, сразу изучаешь себя на предмет красной сыпи, которая значит опоясывающий лишай. См. также: Стригущий лишай.

См. также: Чесотка.

См. также: Энцефалит, менингит, ревматизм, сифилис.

Теперь себя демонстрирует следующая пациентка, еще одна блондинка, худенькая, — быть может, даже слишком худая. Опухоль позвоночника, скорее всего. Если в наличии головная боль, легкий жар, воспаленное горло — у нее полиартрит.

— Давай вот так, — кричит ей Дэнни, прикрывая очки ладонями.

Пациентка слушается.

— Красота, — отмечает Дэнни, быстро делая набросок. — Как насчет немного приоткрыть рот?

И она слушается.

— Братан, — говорит он. — Студийные модели никогда не дают столько страсти.

А я вижу только, что она не особо хорошо танцует, и, стопудово — такая координационная недостаточность означает амиотрофический поперечный склероз.

См. также: Болезнь Лу Грига.

См. также: Полный паралич. См. также: Затрудненное дыхание. См. также: Спазмы, слабосилие, слезы.

См. также: Смерть.

Ребром ладони Дэнни размазывает следы жженой пробки, чтобы добавить тень и глубину. На рисунке женщина со сцены, закрывшая глаза руками, слегка приоткрывшая рот, — а Дэнни быстро добавляет штрихи; его взгляд возвращается к женщине, чтобы ухватить новые подробности: ее пупок, изгиб бедер. Претензия у меня одна: Дэнни рисует женщин не такими, какими они выглядят на самом деле. По версии Дэнни рыхлые бедра у одних женщин кажутся каменно-твердыми. Мешковатые глаза у других женщин станут ясными и оттененными снизу.

— У тебя деньжат не осталось, братан? — спрашивает Дэнни. — Не охота, чтобы она прямо сейчас отвалила.

Но я без гроша, и девчонка уходит вдоль по сцене к следующему парню.

— Давай глянем, Пикассо, — говорю ему.

А Дэнни трет себя под глазом, оставляя большое пятно сажи. Потом наклоняет планшетку, чтобы мне стало видно обнаженную женщину, закрывшую руками глаза, гладкую и туго натянутую от мышц: ничто в ее внешнем виде не изгажено гравитацией, ультрафиолетом или плохим питанием. Она крепкая, но мягкая. Выгнутая, но расслабленная. Она полностью невозможна с физической точки зрения.

— Братан, — говорю. — Больно молодой она у тебя вышла.

Следующая пациентка — снова Шерри Дайкири, возвращается к нам, уже не улыбаясь, — глубоко всасывает одну щеку и спрашивает меня:

— Эта моя родинка... Ты уверен, что это рак? То есть, ну, не знаю, насколько мне нужно опасаться?..

Не глядя на нее, поднимаю палец. Универсальный знак языка жестов для "Подождите минутку. Доктор скоро вас осмотрит".

— Ляжки у нее уж точно не такие тонкие, — рассказываю Дэнни. — И жопа куда больше, чем у тебя тут.

Наклоняюсь посмотреть работу Дэнни, потом разглядываю последнюю пациентку на сцене.

— Нужно сделать ей колени пошишковатее, — советую.

Танцовщица посылает мне со сцены порочный взгляд.

Дэнни молча продолжает делать набросок. Подрисовывает большие глаза. Доводит ее до ума. Все делает неправильно.

— Братан, — говорю. — Художник из тебя не очень.

Говорю:

— Серьезно, братан, вообще ни на что не похоже.

Дэнни отзывается:

— Прежде, чем обосрешь весь мир, обязательно позвони своему спонсору, — говорит. — И, на тот случай, если тебе еще не насрать: твоя мама сказала, что ты должен почитать, что написано в ее справочнике.

Шерри, которая присела на корточки около нас, я говорю:

— Если ты на полном серьезе хочешь спасти себе жизнь — могу поговорить с тобой где-нибудь наедине.

— Нет, не в справочнике, — спохватывается Дэнни. — В дневнике. На случай, если тебе станет интересно, откуда ты на самом деле взялся, про все написано в ее дневнике.

А Шерри закидывает одну ногу через край и берется слезать со сцены.

Спрашиваю его — так что там в дневнике моей мамы?

А Дэнни, продолжая рисовать свои картинки, видя невозможное, отвечает:

— Точно, в дневнике. Не в справочнике, братан. Про все, кто твой настоящий папа, написано в ее дневнике.

Глава 17

В Сент-Энтони девушка за конторкой зевает в руку, а когда я спрашиваю, не хочет ли она сходить выпить чашечку кофе, — она смотрит на меня краем глаза и отзывается:

— Не с тобой.

А я, серьезно, к ней и не лезу. Могу последить за ее столом сколько нужно, пока она сходит за кофе. Я не заигрываю.

Серьезно.

Говорю:

— У вас усталые глаза.

Она только и делает, что сидит здесь, записывает-выписывает несколько человек в день. Смотрит на видеоэкран, который показывает внутренности Сент-Энтони: каждый коридор, зал, столовую, сад, — картинка сменяется следующей каждые десять секунд. Изображение черно-белое, зернистое от помех. На экране на десять секунда показывается столовая: она пуста, и все стулья лежат вверх ногами на столах, хромированные ножки каждого торчат в воздух. На следующие десять секунд появляется длинный коридор, в котором кто-то сидит у стены, взгромоздившись на лавку.

Потом, на следующие десять мохнатых черно-белых секунд, там Пэйж Маршалл, которая толкает мою маму в коляске по очередному из длинных коридоров.

Девушка с конторки говорит:

— Я отойду всего на минутку.

Около видеоэкрана — древний динамик. Обтянутый узловатой диванной шерстью, такой динамик старого образца, какие были в радио, рядом с круглым окруженным номерами переключателем. Каждый номер — какое-то помещение в Сент-Энтони. На столе микрофон, чтобы можно было делать объявления. Поворачивая переключатель на нужный номер по шкале, можно прослушать любое помещение в здании.

И на какой-то миг из динамика долетает голос мамы, слова:

— Я посвятила себя и свою жизнь всему тому, чего была против...

Девушка переключает интерком на цифру девять по шкале, и теперь слышны звуки испанского радио и громыхание железных кастрюль из кухни, оттуда, где кофе.

Говорю девчонке:

— Не торопитесь, если что, — и. — Я не чудовище, как вы тут, может, слышали от всяческих обозленных.

Даже при всей моей обходительности, она кладет сумочку в стол и запирает его. Говорит:

— Это не займет больше пары минут. Ладно?

Ладно.

Потом уходит за бронированные двери, а я сажусь за ее стол. Смотрю на экран: тут зал, сад, какой-то коридор, каждые десять секунд. Высматриваю Пэйж Маршалл. Одной рукой переключаюсь с номера на номер, прослушивая каждое помещение на предмет доктора Пэйж Маршалл. На предмет мамы. В черно-белом цвете, почти вживую.

Пэйж Маршалл со всей ее кожей.

Еще вопрос из списка сексомана:

"Вы подрезаете внутреннюю часть карманов брюк, чтобы иметь возможность мастурбировать на публике?"

В зале сидит кто-то седой, с головой зарывшись в головоломку.

В динамике только статические разряды. Белый шум.

Спустя десять секунд, в комнате для кружков за столом сидят старухи. Женщины, которым я исповедовался в том, что разбил их машины, разбил их жизни. Взяв на себя вину.

Прибавляю громкость и прикладываю ухо к диванной ткани динамика. Не зная, какую комнату означает какой номер, переключаюсь между номерами и слушаю.

Другая моя рука проскальзывает в то, что когда-то было карманом бриджей.

Перехожу с номера на номер: кто-то хлюпает носом на третьем. Где бы это ни было. Кто-то матерится на пятом. Молится на восьмом. Где бы это ни было. На девятом снова кухня, испанская музычка.

Монитор показывает библиотеку, очередной коридор, потом показывает меня: зернистого черно-белого меня, сгорбившегося за конторкой, уткнувшегося в экран. Меня, вцепившегося одной рукой в управляющий переключатель интеркома. А другая размытая рука засунута по локоть внутрь бриджей. Подсматриваем. Камера в холле подсматривает за мной.

А я подсматриваю за Пэйж Маршалл.

Подслушиваю. Где ее можно найти.

"Подкрадываюсь" — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.